чувствовал каждое ее движение, читал ее реакции лучше любого медицинского сканера.
— Ты такая красивая, Элиза, — голос Залмана изменился до неузнаваемости. — Такая… живая.
Когда мужчина приподнял край ее свободной белой футболки, Элизабет не стала сопротивляться. Наоборот, она сама вскинула руки вверх, позволяя ему стянуть ткань через голову. Футболка неслышно упала куда-то на усыпанный солью пол. В янтарном свете галокамеры кожа девушки казалась покрытой тонким слоем жидкого золота. Залман смотрел на нее так, словно Элизабет была ответом на вопрос, который мучил его всю жизнь. Его глаза потемнели еще сильнее, зрачки расширились, проглотив радужку почти целиком. Во взгляде не было пошлости или грубой похоти, в нем скорее читалось едва ли не религиозное восхищение исследователя, которому наконец-то позволили прикоснуться к величайшей тайне Вселенной. Залман очень медленно провел кончиками пальцев по линии от ее ключиц и ниже, а затем очертил контур ее ребер. Его прикосновения были обжигающе легкими, дразнящими. Элизабет задрожала, каждый миллиметр ее кожи, до которого он дотрагивался, отзывался роем электрических искр.
— Твоя терморегуляция изменилась, — прошептал Залман, не отрывая взгляда от ее тяжело вздымающейся груди. — Если бы я мог видеть тебя в инфракрасном спектре, Элиза, ты бы ослепила меня своим свечением.
— Тогда не смотри… чувствуй, — выдохнула девушка, на глазах смелея от его слов. Элизабет подалась вперед и сама потянулась к краю его черной футболки. Залман мгновенно понял ее намерение, он перехватил ткань и одним резким движением стянул футболку с себя, отшвырнув ее в темноту. Дыхание девушки снова сбилось. Одно дело, видеть его полуобнаженным в процедурной, сохраняя дистанцию, и совсем другое — сидеть на его бедрах, касаясь его груди своими собственными руками. Тело Залмана было совершенным механизмом. Твердые, рельефные мышцы груди, кубики пресса, глубокая линия, спускающаяся от пупка под пояс серых спортивных штанов. Элизабет положила ладони ему на грудь, прямо туда, где под ребрами бешено колотилось его сердце. Ритм был рваным, тяжелым и быстрым.
— Шестьдесят ударов в минуту, да? — с пьяной от нежности улыбкой прошептала девушка, поглаживая его кожу. — Похоже, ваша система тоже дает сбой, мистер Левин.
— Еще бы, моя система сейчас проходит через точку плавления, — глухо отозвался Залман. Он обхватил Элизабет за талию и мягко, но властно потянул на себя, заставляя Элизабет прижаться к нему вплотную. Она ахнула, когда ее живот коснулся его горячего, твердого пресса. Разница текстур, жар их тел, биение двух сердец, сливающихся в один сумасшедший ритм, все это было слишком остро и ярко после дней, проведенных в эмоциональном вакууме.
Залман снова поцеловал ее, жадно, глубоко, собственнически. Элизабет обхватила его лицо руками, ей хотелось впитать его в себя, слиться с ним, забыть о том, кто они и где находятся. Девушка тихо выдохнула его имя, вплетая кончики пальцев в волосы мужчины и притягивая его ближе к себе. От осознания того, что этот гениальный, контролирующий все вокруг мужчина сейчас теряет контроль из-за нее, у Элизабет срывало крышу. Она скользнула руками по его плечам вниз, по рукам, переплетая свои пальцы с его.
— Я ни к кому не чувствовала ничего подобного, никогда, — переводя дыхание, прошептала она. Залман медленно отстранился, его губы были влажными, глаза горели первобытным огнем.
— Потому что ты заперла свои собственные эмоции и боялась их, — его бархатный голос вибрировал по коже Элизабет. — Боялась своих реакций. Но твое тело, словно изящный музыкальный инструмент, создано для того, чтобы резонировать. И я… хочу быть тем, кто задает эту частоту.
Залман аккуратно, придерживая девушку за талию, отклонился назад, ложась спиной прямо на розовые кристаллы соли, после чего потянул Элизабет за собой. Соляной пол был шероховатым и теплым, но она не чувствовала дискомфорта, Залман стал для нее щитом, принимая всю жесткость на свою спину. Девушка лежала на нем, чувствуя каждый мускул его тела. Ее распущенные волосы упали вперед, создавая вокруг их лиц интимный, закрытый от всего мира шатер. Руки Залмана скользнули по ее бокам вниз, задевая пальцами резинку ее штанов и задерживаясь на ней.
— Если ты говоришь, что не можешь избавиться от своей брони сама, я могу помочь, — во взгляде мужчины застыл немой вопрос, он смотрел Элизабет прямо в глаза, отчего у той заалели щеки, свидетельствуя о пожирающем ее огне. Залман демонстрировал уважение к ее границам, поэтому бездействовал, ожидая какой-то реакции от девушки. Вместо ответа Элизабет спешно закивала, поджав губы, после чего завалилась на его грудь, пряча раскрасневшееся лицо. С легкой усмешкой, Залман прикоснулся губами к макушке девушки, прикрывая глаза, его руки тут же продолжили свой путь, прикасаясь к ее обнаженным бедрам. Пальцы, привыкшие к тончайшей работе с микросхемами, исследовали гладкость тела Элизабет. Он поглаживал ее бедра, поднимаясь все выше, пока его пальцы не коснулись внутренней стороны ее ног. Девушка открывалась ему с пугающим доверием. Она приподнялась на руках, и потянулась к нему за поцелуем. Когда пальцы Залмана зашли еще дальше, напрочь разрушая все границы, еще существующие между ними, Элизабет вскрикнула прямо ему в губы, впиваясь ногтями в его плечи.
— Тише, моя Королева, тише, — шептал он, целуя ее поочередно в уголок рта, щеку и скулу. — Мы в слепой зоне. Никто не слышит, я все контролирую.
Но Залман лгал, никакого контроля больше не существовало. Его движения были медленными и тягучими, он находил самые чувствительные точки с точностью локатора. Знал, когда нужно ускорить темп, а когда замедлиться, доводя девушку до сладкой агонии. Элизабет никогда не была так обнажена, не физически, эмоционально. Вся ее жизнь в «Апейроне» строилась на удержании лица. Вдох на четыре, выдох на восемь. Нельзя кричать, нельзя плакать, нельзя показывать слабость. Но здесь, на груди Залмана, под его руками, она буквально рассыпалась на части. Она всхлипывала, кусала его плечи, когда волны удовольствия становились невыносимыми, умоляла, не понимая, просит ли она остановиться или продолжать вечно. Глаза Элизабет были закрыты, поэтому она не видела того, какой колорит эмоций царил на лице Залмана, насколько сильно были сжаты его челюсти. Ему самому требовалась сейчас нечеловеческая выдержка, чтобы не раздеться, не перевернуть ее на спину и не взять прямо здесь и сейчас, грубо и жадно. Но Залман сдерживал себя, он хотел отдать все ей. Хотел сломать ее ледяной панцирь, взращенный «Апейроном», окончательно.
— Твой пульс сейчас превышает сто сорок ударов, — горячо прошептал мужчина на ухо Элизабет. — Уровень дофамина зашкаливает, окситоцин затапливает твой мозг. Сфорца наверняка назвал бы это интоксикацией. А я называю это… абсолютной красотой.
Этот безумный физиологический шепот стал для Элизабет последней каплей. Ее
