том, что может столкнуться с одним из агрономов, решивших внезапно наведаться среди ночи к растениям. Элизабет раздвинула тяжелые зеленые ветви и шагнула в небольшую нишу, скрытую от проходов.
Залман ждал ее там. Он сидел на искусственном газоне, прислонившись спиной к дереву, но когда он увидел девушку, тут же поднялся ей навстречу. Не сдерживая радостной улыбки, Элизабет бросилась к нему, преодолевая последние разделяющие их метры, и буквально влетела в его объятия. Залман поймал ее на лету, его сильные руки обвили талию девушки, отрывая от земли. Он зарылся лицом в ее распущенные волосы, вдыхая их запах с такой жадностью, словно это был кислород после долгого погружения под воду.
— Залман, тебе больше не нужно притворяться, — прошептала Элизабет, обвивая руками его шею. — Мы сделали это, мы их переиграли!
Он медленно опустил ее на землю, но не отпустил. Большие ладони мужчины легли на ее лицо. Для Залмана, человека с сознанием инженера и творца, тактильное изучение было важнее слов. Его пальцы медленно, почти благоговейно скользнули по линии подбородка Элизабет, очертили высокие скулы, прошлись по дугам бровей.
— У тебя асимметричная линия скул, — прошептал Залман, его большие пальцы погладили щеки девушки. — Левая буквально на несколько миллиметров выше правой. Идеальная симметрия мертва, она существует только в чертежах. Асимметрия является признаком эволюции, так что могу смело судить, что ты — совершенное эволюционное творение.
Элизабет рассмеялась, прижимаясь щекой к его ладони.
— Только Залман Левин может делать такие комплименты, от которых мозги вскипают. Но, возможно, за это я его и полюбила.
— Я лишь констатирую факты, — одна рука мужчины плавно сползла на ее шею. — Хм, твой пульс нестабилен. Неужели я причина этого сбоя?
Куратор Коваль насмешливо фыркнула, и хотела ущипнуть Залмана за бок, чтобы убрать с его лица это самодовольное выражение, но тот лишь усмехнулся и отстранился от девушки, отходя обратно к дереву. Усевшись на газон, мужчина похлопал по траве рядом с собой, приглашая Элизабет сесть рядом. Вокруг возвышались кусты папоротников, создавая живую стену, отделяющую их от остального мира. Над ними, сквозь прозрачный купол оранжереи, раскинулось черное небо, испещренное мириадами звезд. Элизабет села на газон, а затем улеглась на спину, глядя в эту бесконечную вселенную, и Залман навис над ней, опираясь на руку. Его свободная рука легла девушке на живот и лениво, почти гипнотически поглаживала кожу сквозь ткань свитера.
— Как прошел ваш день, куратор Коваль? — спросил Залман наигранно серьезным тоном, но в его голосе прозвучала та самая лукавая, живая искра, по которой она так скучала. — Не замечали ли сбои в работе системы?
Элизабет со смешком перехватила его руку, переплетая их пальцы.
— Замечала, еще как! Маркус Гейл сегодня утром чуть не разнес столовую из-за ромашкового чая. А Амалия плакала в душевой из-за собаки! И самое смешное, их трекеры горели зеленым светом. Вейн и Сфорца пока ничего не подозревают, полагаю.
Залман хмыкнул.
— Предсказуемо. Они слишком верят в непогрешимость своего алгоритма. Ирония в том, что когда человек считает себя богом, он перестает смотреть под ноги. Это их и погубит.
Мужчина замолчал, глядя на лицо Элизабет в полумраке. Звездный свет отражался в ее глазах.
— Но давай не будем о них, — его голос стал тише и глубже. — Я хочу поговорить о тебе, Элиза. И о твоем брате.
Элизабет удивленно моргнула. В этом месте, где каждый думал только о себе и своем спасении, Залман снова и снова возвращал ее к самому важному.
— Что будет, когда мы выберемся отсюда? — спросил он, медленно проводя свободной рукой по волосам девушки, рассыпавшимся по траве. — У тебя есть план?
Куратор Коваль вздохнула. Мечты о будущем всегда казались ей непозволительной роскошью. Она привыкла жить короткими перебежками: от зарплаты до зарплаты, от одного оплаченного счета за кислородный аппарат Ганса до другого. Но глядя в уверенные и спокойные глаза Залмана, она вдруг позволила себе поверить, что будущее существует.
— Я хочу забрать Ганса из хосписа, — тихо ответила Элизабет. — И перевезти его куда-нибудь, где тепло. К океану. Ганс обожает воду, хотя видел ее только в документальных фильмах. Мне очень хотелось бы снять небольшой домик на побережье, поставить его кресло на веранде и просто… сидеть рядом. Без страха, что завтра нам нечем будет платить за свет.
Залман слушал ее так внимательно, словно девушка диктовала ему сложнейший физический закон.
— Океан — отличное решение, — кивнул он. — Высокая концентрация йода в воздухе и стабильное атмосферное давление будут полезны для его нейронных связей. Понял… значит, мы найдем хороший дом с широкой верандой. А еще, я постараюсь спроектировать облегченный экзоскелет, чтобы Ганс мог двигаться сам.
Элизабет замерла.
— «Мы»?
— Разумеется, мы, — Залман посмотрел на девушку так, словно она задала самый дурацкий вопрос на свете. — Закон сохранения энергии, Элиза. Ты привязала меня к себе, моя орбита теперь замкнута на тебе. Думаешь, я планирую вернуться в отцовскую корпорацию? Производство нейрочипов для вывода конкурентов с рынка — это слишком скучно. Я всегда хотел открыть небольшую лабораторию, заниматься чистой наукой. Возможно, изучать регенерацию миелиновых оболочек…
— Ты безумец, — глаза Элизабет защипало от слез. Залман встраивал ее и ее больного брата в архитектуру своей жизни так же естественно, как возводил мосты из спичек в детстве. Переполненная чувствами, девушка некоторое время просто молча смотрела на Залмана, а затем приподнялась на локтях и, не говоря ни слова, прижалась губами к его губам. Этот поцелуй стал искрой, упавшей в сухую солому, разговоры о будущем тут же растаяли. Залман жадно ответил на поцелуй, его рука скользнула под свитер девушки, и Элизабет шумно выдохнула, когда его горячие пальцы коснулись ее обнаженной кожи. Он обхватил ее талию, прижимая ближе к себе, словно пытался вплавить девушку в себя. Элизабет закинула руки на шею Залмана, зарываясь пальцами в его волосы. Она чувствовала каждый удар его сердца — ритм, который сейчас, вдали от камер и датчиков, звучал для нее как симфония.
Залман оторвался от ее губ и переместил поцелуи на линию челюсти, спускаясь к шее. Его пальцы нащупали край ее кашемирового свитера и одним плавным, но уверенным движением потянули его вверх. Элизабет послушно вскинула руки, позволяя ему стянуть через голову мягкую ткань. В полумраке оранжереи, освещенная лишь слабым светом звезд, пробивающимся сквозь стеклянный купол, она осталась только в темных брюках и кружевном черном белье. Залман замер, опираясь на руки по обе стороны от ее головы. Его глаза, обычно такие холодные и анализирующие, сейчас потемнели от желания. Он смотрел на Элизабет так,
