между тринадцатью часами пятидесятью пятью минутами и четырнадцатью пятнадцатью часами, ты находилась на административном этаже?
Вопрос, на который невозможно было ответить просто «нет», не сорвав графики полиграфа в багрово-красную зону лжи. Машина не умела читать мысли, она считывала силу стресса, вызванного конфликтом между тем, что человек знает, и тем, что он говорит. «Как мне обмануть собственную биологию?» — в панике подумала Элизабет. И в этот момент в ее памяти всплыли слова Залмана, сказанные в полумраке серверной. «Риск — это вероятность наступления негативного события, умноженная на масштаб последствий». Залман учил ее, что систему нельзя пробить в лоб, ее нужно обойти, используя ее же слепые зоны.
Полиграф фиксировал стресс от лжи. Значит, Элизабет нужно было сгенерировать еще более сильный, но искренний стресс, чтобы перекрыть страх разоблачения. Нужно было сместить фокус эмоций, подменив причину паники. Девушка закрыла глаза на долю секунды. Она вызвала в памяти образ Альдо Сфорцы, его мягкую, пугающую улыбку. Тот момент в его кабинете, когда он смотрел на нее своими всевидящими глазами и называл ее «своим лучшим творением». Элизабет вспомнила свой животный ужас перед этим человеком, который играл чужими судьбами, как фигурами на доске, и который мог уничтожить ее жизнь одним щелчком пальцев. Она позволила этому страху перед Сфорцей затопить ее сознание, вытесняя мысли о краже паролей.
— Нет, доктор Вейн, — произнесла Элизабет, вкладывая в это слово всю свою ненависть и ужас перед директором. — Я в это время искала бумаги в физическом архиве на втором уровне, потому что боялась, что меня уволят за неполный отчет.
Девушка открыла глаза и с замиранием сердца посмотрела на монитор за спиной Вейна. Линии кожно-гальванической реакции дернулись вверх, пик частоты сердечных сокращений подскочил до девяноста ударов, но… машина не окрасила график в красный цвет лжи. Программа пометила участок желтым цветом:
«Высокий уровень стресса, вызванный контекстом вопроса. Признаков сознательного конструирования вымысла не обнаружено».
Элизабет мысленно выдохнула. Получилось! Машина зафиксировала ее искренний страх перед увольнением и Сфорцей, приняв его за реакцию на вопрос. Она не смогла отличить одну панику от другой. Вейн нахмурился, задумчиво постукивая стилусом по столешнице. Он не был идиотом, он видел, что девушка напряжена до предела, но прибор, которому доктор доверял больше, чем людям, утверждал, что она чиста.
— Хорошо. Идем дальше, — старший физиолог чуть наклонился к экрану. — Во время локального задымления в столовой ты входила в мой личный кабинет?
Элизабет нужно было еще одно эмоциональное прикрытие, более сильное. Теперь она вспомнила Ганса, его бледное лицо на экране коммуникатора, звук аппарата искусственной вентиляции легких, ритмично качающего воздух в его слабеющие легкие. Вспомнила астрономический счет за медицинские услуги, который она оплачивала каждый месяц из своей зарплаты. Что будет, если она сейчас признается? Ее младший брат задохнется, он умрет в одиночестве в холодном хосписе Сиэтла. Элизабет вызвала в себе эту жгучую, разрывающую сердце боль потери, которая была абсолютно реальной.
— Я никогда не входила в ваш кабинет без приглашения, — ответила куратор Коваль, едва сдерживая слезы. Они сейчас были настоящими, просто предназначались брату, а не Конраду Вейну. Полиграф снова выдал высокий желтый пик стресса, и снова не зафиксировал лжи. Машина видела искреннее горе, но не могла понять, что это никак не связано с дверью кабинета старшего физиолога.
Вейн сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он ударил ладонью по столу, заставив Элизабет вздрогнуть, а ремни на ее груди натянуться.
— Хватит играть со мной, Коваль! — рявкнул он, железобетонное спокойствие врача отчетливо дало трещину. — Я знаю, что это была ты! Ты всегда была слишком правильной, слишком идеальной. А потом появился этот псих Левин, и ты начала совершать ошибки, одну за одной. Я видел, как ты смотрела на него на групповой терапии. Понимала его бред! Общалась с ним на равных!
Старший физиолог вскочил со стула и навис над Элизабет, опираясь руками о подлокотники ее кресла. Его глаза покраснели от ярости.
— Теперь следующий вопрос, — сквозь зубы процедил Вейн, глядя девушке прямо в глаза. — Ты вступала в несанкционированный физический контакт с пациентом сто двенадцать⁈ Ты испытываешь к Залману Левину романтические чувства, Элизабет⁈ Отвечай!
Это был конец. Элизабет могла обмануть машину, подменяя один страх другим. Но она не могла скрыть любовь. Любовь не маскировалась ничем. Воспоминания об их первой встрече, томительных ожиданиях очередного свидания, жарких ночах, что они проводили наедине, пока весь «Апейрон» мирно дремал, все это жило в девушке так ярко, что любая попытка отрицания заставит полиграф выть сиреной. Элизабет не могла сказать «нет». И, что самое странное, она вдруг поняла, что и не хочет говорить «нет».
Девушка подняла глаза на Конрада Вейна. Вместо парализующего страха, она почувствовала абсолютно спокойствие, словно только что получила разрешение больше не нужно носить тяжелую чужую маску.
— Да, — твердо произнесла Элизабет, не сводя взгляда от налитых кровью глаз перед собой. — Да, доктор Вейн. Я люблю его.
Монитор полиграфа за спиной доктора пестрил ровными зелеными линиями. Давление стабилизировалось, пульс выровнялся. Это была самая чистая и неоспоримая правда за весь этот долгий допрос. Вейн отшатнулся от девушки, словно Элизабет только что ударила его по лицу. Он перевел потрясенный взгляд на графики, затем снова посмотрел на ее бледное, но больше не испуганное лицо.
— Ты… с ума сошла, — прошипел старший физиолог, его голос сорвался, утратив всю свою властность. — Альдо Сфорца доверил тебе VIP-сектор. Ты была примером, идеальной сотрудницей! А ты… спала с этим дефектным уродом? Прямо в стенах «Апейрона»⁈ Элизабет Коваль, ты понимаешь, что нарушила каждый пункт своего контракта? Если я сейчас вызову санитаров, тебя вышвырнут отсюда прямо в тюрьму!
Вейн судорожно дернул воротник своей дорогой рубашки, словно ему не хватало воздуха. Иллюзия его контроля рассыпалась, он понял, что машина больше ничего не докажет, потому что Элизабет перестала бояться разоблачения. Мужчина резко потянулся к столу и с силой нажал кнопку отключения питания полиграфа. Экраны погасли, тихий писк аппаратуры оборвался. Доктор снова оперся обеими руками о подлокотники ее кресла, приблизив свое лицо к ее лицу так близко, что она чувствовала горький запах кофе из его рта.
— Хорошо, Элизабет. Раз ты хочешь играть грязно и строить из себя Жанну д'Арк, мы будем играть грязно. Думаешь, что ваша так называемая «любовь» вас спасет? По-твоему я не знаю, почему ты так держишься за эту работу?
Вейн сунул руку во внутренний карман пиджака и достал свой личный рабочий коммуникатор, после чего вывел на экран документ и сунул его Элизабет
