зашифрованный туннель к серверам «Levin Global».
Элизабет продолжала смотреть на Залмана, боясь даже моргнуть. Ее мозг, измученный страхом, отказывался обрабатывать информацию с первого раза.
— И ты… перевел деньги? Со своего счета на их счет? Но Вейн говорил, что это все отслеживается…
— Переводить деньги со счетов «Апейрона» или создавать новые транзакции для оплаты страховки было бы слишком заметно. Бухгалтерия Сфорцы отследила бы изменение плательщика за считанные часы. Я не стал играть с ними в прятки по их правилам, а просто изменил правила игры.
Залман выдержал короткую паузу, после чего спокойно пожал плечами, выдавая, как само собой разумеющееся:
— Я не оплатил счета, а просто выкупил хоспис.
Воздух в тесной комнате внезапно стал чересчур разреженным.
— Целиком, — с мягкой улыбкой добавил Залман, наблюдая за окаменевшим выражением лица Элизабет. — Восемьдесят два процента акций медицинского центра паллиативной помощи в Сиэтле теперь принадлежат подставному венчурному фонду, которым через цепь прокси-серверов управляю лично я. Я владею этим зданием, владею оборудованием, кислородными станциями, генераторами и контрактами каждого врача, который там работает.
Элизабет сидела на полу, прижав руки к груди, и чувствовала, как мир вокруг нее снова начинает вращаться.
— Ганс больше не пациент, зависящий от милости Альдо Сфорцы или Конрада Вейна, — продолжал Залман, глядя прямо в ее расширенные от шока глаза. — Он неприкосновенный приоритет учреждения, которое принадлежит мне, и находится под прямой юридической, физической и финансовой защитой моей корпорации. Твой брат в абсолютной безопасности, понимаешь, Элиза? Никто и никогда больше не посмеет использовать его жизнь как рычаг давления на тебя.
Осознание того, что он сделал, обрушилось на Элизабет не сразу. Оно накатывало волнами, проникая под кожу и растворяя весь тот ледяной ужас, который парализовал ее в допросной комнате. Всю жизнь этот груз ей приходилось тащить на своих плечах одной. С того самого дня, как отец, крича о своих проигранных ставках, хлопнул дверью и исчез из их жизни, оставив горы неоплаченных долгов. С того дня, как у матери случился инсульт, и Элизабет, будучи совсем юной девчонкой, пришлось стать взрослой. Она научилась не плакать. Научилась экономить на еде, улыбаться людям, которых ненавидела, лишь бы получить работу. Элизабет продала свою душу, свободу и эмоции Альдо Сфорце за этот браслет на руке и за гарантию того, что легкие ее брата будут наполняться кислородом. Она привыкла быть ломовой лошадью, и думала, что так будет всегда. А теперь перед ней на коленях стоял мужчина в грязной пижаме, с кровоточащими костяшками пальцев, который перевернул весь ее мир с головы на ноги. Пока Элизабет мучилась от ревности, глядя на него с Амалией, пока задыхалась от ужаса в кабинете Вейна, и думала, что все кончено, Залман, находясь в роли покорного пациента, за ее спиной провернул многомиллионную сделку. Мужчина молча, с математической точностью просчитал ее самый глубокий кошмар, и просто стер его с лица земли. Вырвал жало Вейна еще до того, как тот успел им воспользоваться.
Последняя стена в душе Элизабет с грохотом рухнула. Последний бастион ее недоверия к миру и последнее убеждение в том, что ей суждено всю жизнь сражаться в гордом одиночестве. Девушка резко подалась вперед, ее руки метнулись к Залману, обвивая его шею с отчаянной силой. Залман охнул от неожиданности, когда Элизабет налетела на него, но тут же крепко обхватил ее в ответ. Его руки сомкнулись на спине девушки, прижимая ее к своей широкой груди, мужчина зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая запах ее волос. Слезы снова полились из глаз Элизабет, но теперь это были слезы звенящего, чистого счастья. Облегчения такой силы, что оно причиняло физическую боль. Элизабет плакала и не могла остановиться, задыхаясь от переполнявших ее чувств, уткнувшись мокрым лицом в испачканное машинным маслом плечо.
— Спасибо… боже мой… спасибо тебе… — шептала она сбивчиво, оставляя судорожные поцелуи на его шее, на линии челюсти, там, куда могла дотянуться. — Ты даже не представляешь… ты не представляешь, что ты сделал, Залман… ты просто переписал всю мою жизнь.
Залман гладил ее по спине, проводя ладонями вдоль позвоночника.
— Просто устранил критическую уязвимость в нашей системе, — его голос вибрировал у уха девушки. — Ты моя гравитация, я не мог позволить какому-то садисту с манией величия угрожать центру моей вселенной. Больше не нужно нести это все в одиночку. Я забрал этот груз, все, его больше нет.
Эти слова добили Элизабет, девушка разрыдалась еще сильнее, вжимаясь в Залмана. Она чувствовала, как сильно бьется его сердце под тканью пижамы, быстро, мощно и неровно. Его идеальный ритм был сломан ею, и это было самое прекрасное, что она когда-либо чувствовала. Отстранившись на несколько дюймов, девушка посмотрела на Залмана. Она знала, что выглядит сейчас ужасно. Ее лицо было мокрым и опухшим от слез, перепачканным черной сажей с его рук, волосы растрепались, выбившись из идеального пучка. Но Залман смотрел на Элизабет так, словно перед ним находилось величайшее произведение искусства в истории человечества. В его глазах горело такое обожание и собственническая преданность, что у девушки перехватило дух.
— Ты особенно прекрасна, когда не прячешься за маской, — прошептал Залман, глядя на ее дрожащие губы, после чего наклонился и его губы коснулись ее мягко, почти невесомо. Он пробовал на вкус горячие и соленые слезы, целовал Элизабет так глубоко и бережно, словно пытался выпить остатки ее страха, забрать себе всю ту боль, которую девушка накопила за годы работы здесь. Элизабет ответила ему со всей отчаянностью, она приоткрыла губы, впуская его, позволяя его языку сплестись с ее собственным в чувственном танце.
Пальцы девушки нащупали кровоточащие ссадины на костяшках Залмана, от чего сердце тревожно пропустило удар. Он выламывал металлическую решетку голыми руками, разодрал кожу, ломая ногти, чтобы успеть спрыгнуть в эту проклятую допросную до того, как Вейн введет ей сыворотку. Залман ради нее пошел на физическое насилие, которое ненавидел всей своей душой. Элизабет разорвала поцелуй, тяжело дыша, опуская взгляд на его искалеченные руки. Схватив его за запястья, она поднесла ладони Залмана к своим губам и начала целовать его костяшки, покрывая нежными поцелуями каждую ссадину, каждый порез, слизывая металлический привкус крови.
Залман тяжело вдохнул, стиснув зубы. Для человека с его сенсорной чувствительностью такое проявление нежности было подобно удару тока. Его грудная клетка резко поднялась, он закрыл глаза, откидывая голову назад и прислоняясь затылком к стене кладовки. Залман вырвал свои руки из хватки Элизабет, но лишь для того, чтобы снова обхватить ее талию и рывком усадить к себе на
