ударил первым. Его кулак врезался в челюсть доктора с таким тошнотворным хрустом, что Элизабет вздрогнула. Старший физиолог отлетел назад, как тряпичная кукла, выронив искрящийся шокер на пол, и с глухим стуком рухнул на керамическую плитку Атриума, разбив в кровь губы и мгновенно потеряв сознание.
Санитары тишины, натренированные реагировать на агрессию, синхронно вскинули парализаторы, целясь в Залмана.
— Назад, Левин, или я стреляю! — рявкнул командир охраны, его палец лег на спуск.
Но Залман не отступил. Он выпрямился, возвышаясь над лежащим без сознания Вейном, его грудь тяжело вздымалась. Голубые глаза горели таким диким огнем, что даже бронированные охранники невольно сделали полшага назад, столкнувшись с этой аурой. Затем Залман медленно повернул голову к Альдо Сфорце.
— Вы говорили, что эмоции и чувства — это токсин, директор, — голос мужчины вибрировал в самом воздухе Атриума, низкий и пробирающий до костей. — Пытались убедить Элизабет в том, что я не способен чувствовать. Что для меня она всего лишь переменная для совершения побега, и что я брошу ее, как только выйду за дверь…
Залман протянул руку назад, не глядя, и Элизабет, чье сердце заходилось от безумного трепета, без колебаний вложила свою маленькую ладонь в его большую, покрытую ссадинами руку. Он переплел их пальцы с такой собственнической, но нежной силой, что у девушки перехватило дыхание. Залман притянул ее к себе, прижимая ее плечо к своему боку, демонстрируя всем, что Элизабет принадлежит ему.
— Ваша фундаментальная ошибка, директор, заключается в том, что вы считали привязанность слабостью. Боялись окситоцина, потому что не умели им управлять. Но эмоции — это самый мощный и самый совершенный двигатель во Вселенной. Это энергия, которая… заставляет ломать металлические решетки голыми руками.
Опустив глаза на Элизабет, Залман поднял их переплетенные руки и прижал к груди.
— Элизабет Коваль моя константа, моя гравитация. Я выкупил ради нее хоспис в Сиэтле, стер ваши алгоритмы в пыль, и если хоть один из ваших цепных псов посмеет сделать в ее сторону хотя бы полшага или причинить ей вред, таймер даже не понадобится. Я лично разорву каждого из вас на куски, прежде чем файлы уйдут в ФБР. А затем сожгу вашу империю дотла, стоя на ее пепелище.
Слова Залмана, пропитанные бескомпромиссной преданностью, повисли в воздухе. Элизабет смотрела на него снизу вверх, и слезы снова обжигали ее глаза, но она даже не пыталась их спрятать. В этом мужчине было столько силы и столько безумной любви, что она чувствовала себя абсолютно неуязвимой. Никакая армия Сфорцы не могла напугать ее сейчас. Сфорца же стоял, опустив руки. Он смотрел на Залмана, на Элизабет, на лежащего без сознания Вейна, и в его глазах, всегда полных иллюзии контроля, появилось то, что он так старательно выжигал в своих пациентах.
Директор понял, что Залман Левин не блефует, он видел этот огонь в его глазах и знал: мужчина, который так рьяно защищает свою женщину, пойдет до конца. Если санитары выстрелят, Левин умрет, но заберет «Апейрон» вместе с самим Альдо Сфорцей с собой в могилу. Он медленно, словно постарев еще на несколько лет за эту минуту, прикрыл глаза.
— Опустить оружие, — едва слышно скомандовал он санитарам. Охранники в замешательстве переглянулись, но приказ директора был законом. Они неохотно опустили парализаторы, выключая электрические дуги. Сфорца сунул трясущуюся руку в карман своих идеальных брюк и достал небольшую черную магнитную карту — физический мастер-ключ, имеющий высший приоритет над любыми электронными блокировками. Директор подошел к панели управления возле стеклянных гермостворок главного выхода. На секунду он замер, глядя на заснеженные горы за стеклом. Это был конец его империи. Конец всей его философии. Затем директор приложил карту к сканеру и повернул ключ.
Раздался тяжелый звук размыкающихся магнитных замков, загорелись зеленые индикаторы разблокировки. Гигантские стеклянные створки главного шлюза дрогнули и медленно, с тихим пневматическим шипением, начали разъезжаться в стороны. В затхлый, пропитанный страхом воздух Атриума мгновенно ворвался ледяной ветер альпийской ночи. Снежинки, закрученные порывом ветра, влетели в зал, оседая на поникших плечах Альдо Сфорцы, глянцевом полу и на искусственных деревьях.
Настоящая, не отфильтрованная свобода ударила им в лица. Элизабет вдохнула этот морозный воздух полной грудью. Залман все так же не отпускал ее руку, он повернулся к девушке, и в его голубых глазах, еще мгновение назад метавших молнии, теперь плескалась только глубокая нежность.
— Пойдем, Элиза, — сказал он, перекрывая вой ветра. — Наша орбита здесь завершена.
Девушка кивнула, не в силах сдержать дрожащую улыбку. Они не стали оборачиваться, не стали смотреть на побежденного, сломленного Сфорцу, стоящего на коленях перед делом всей своей жизни. Держась за руки, Залман и Элизабет переступили порог стеклянных дверей и сделали первый шаг за пределы стерильной тюрьмы «Апейрона», уходя в ледяную, но такую прекрасную метель. Пробиваясь сквозь вой ветра, послышался ритмичный рокот лопастей вертолета, и Элизабет подняла голову на звук, щурясь от хлестающих порывов ветра.
Частный борт корпорации «Levin Global» шел на посадку, чтобы забрать своего Короля и его Королеву.
Глава 16
Свободное падение
Элизабет сидела в кожаном кресле пассажирского салона «AgustaWestland», ее тело все еще неконтролируемо тряслось. Климат-контроль в роскошной кабине поддерживал идеальные двадцать два градуса, поэтому трясло девушке далеко не от холода. Это был сокрушительный адреналиновый откат после того, как они с Залманом шагнули за порог стеклянных дверей «Апейрона». Пытаясь привести эмоции в порядок, девушка смотрела в иллюминатор. Там, внизу, среди черных неприступных скал, сиял геодезический купол клиники. С высоты птичьего полета он сейчас казался крошечным, безобидным светящимся шаром, забытой где-то в горах елочной игрушкой. Никто бы не поверил, что внутри этого шара прямо сейчас рушится целая империя. Вертолет заложил вираж, и купол скрылся за снежной пеленой. «Апейрон» окончательно исчез из виду.
Ощутив неприятное жжение на руке, Элизабет медленно перевела взгляд на левое запястье, где все еще находился литой браслет «Нейро Синтеза». Зеленый диод на нем продолжал светиться, транслируя в пустоту фальшивую норму. Этот кусок металла был символом ее рабства и животного страха. И хотя система Сфорцы была ослеплена, физическое присутствие «наручников» этой тюрьмы вызвало у нее сейчас физическую дурноту. Элизабет сунула дрожащую руку в карман своих форменных брюк и нащупала лазерный микро-перфоратор. Тот самый, которым она выжгла замок на кабинете Вейна. Девушка достала прибор и щелкнула тумблером, переводя его на максимальную мощность. Тонкий невидимый луч активировался с тихим гудением. Она поднесла дуло к черному полимеру на своем запястье, собираясь разрезать его, но пальцы Элизабет
