дрожали так сильно, что она рисковала прожечь себе кожу до костей.
Внезапно теплая мужская ладонь мягко накрыла ее руку. Залман, сидевший в соседнем кресле, осторожно забрал у девушки лазерный перфоратор. Его лицо было бледным от усталости, а под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался абсолютно сфокусированным и невероятно нежным.
— Позволь мне, — усиленный акустикой звукоизолированного салона, его голос прозвучал особенно бархатисто. Залман придвинулся ближе, так, что их колени соприкоснулись, после чего взял ее левую руку в свои израненные, покрытые ссадинами ладони. Он перевернул запястье девушки внутренней стороной вверх, обнажая гладкий пластик браслета. Когда Залман нажал на спуск перфоратора, Элизабет не смотрела на луч, она смотрела только в бездонную черноту его зрачков, в которых сейчас отражалось теплое освещение салона. Раздался тихий треск плавящегося полимера, запахло жженым пластиком. Залман действовал с хирургической точностью, контролируя каждый миллиметр невидимого лезвия, чтобы не обжечь Элизабет.
Спустя секунду натяжение на ее запястье исчезло. Тяжелый браслет с зеленым диодом с глухим стуком упал на ворсистый ковер вертолета, и Элизабет судорожно выдохнула. Ощущение было таким, словно с ее груди сняли свинцовую плиту. Девушка инстинктивно потерла покрасневшую кожу на запястье, где годами оставался след от металла.
— Я даже не знала, насколько он был тяжелым, — прошептала Элизабет, и на глаза снова навернулись слезы от накативших эмоций. Залман не сказал ни слова, лишь протянул ей свою левую руку с точно таким же трекером. Элизабет взяла перфоратор, ее руки больше не дрожали. Она прижала дуло к браслету Залмана и нажала кнопку. Пластик поддался, и второй символ «Апейрона» улетел на пол, ударившись о первый. Залман поднял ботинок и с хрустом опустил его на оба браслета, раздавливая микросхемы в пыль. Зеленые диоды мигнули в последний раз и погасли навсегда.
— Вот и все… Наша связь с империей Альдо Сфорцы окончательно разорвана, — Залман отбросил лазерный перфоратор на соседнее сиденье, развернулся к Элизабет и одним плавным движением притянул ее к себе. Он потянулся к спинке кресла, стянул оттуда толстый мягкий плед из темного кашемира и укутал им Элизабет по самые плечи, пряча девушку от остатков пережитого холода. Элизабет закрыла глаза и уткнулась носом в изгиб его шеи. Они летели в полном молчании, слова сейчас были не нужны. Им обоим требовалось время, чтобы просто осознать факт своей свободы. Залман гладил Элизабет по волосам, перебирая рассыпавшиеся по плечам русые пряди. Его сердце под тканью пижамы билось мощно и ровно, теперь этот ритм не контролировался никакими алгоритмами.
Спустя сорок минут полета тональность винтов изменилась. Вертолет пошел на снижение. Элизабет открыла глаза и выглянула в иллюминатор — внизу, раскинувшись морем золотых и неоновых огней, сияла Женева. Город жил своей шумной, хаотичной жизнью. Автомобильные фары чертили красные и белые линии на мокрых от снега улицах. Темная гладь Женевского озера отражала свет фонарей. После ослепительно-белой пустоты «Апейрона» это буйство красок и огней казалось Элизабет сенсорным взрывом.
Вертолет мягко коснулся посадочной площадки на крыше одного из высоких и фешенебельных отелей города. Дверь кабины отъехала в сторону, впуская внутрь холодный городской воздух. У трапа их уже ждал консьерж в безупречной униформе, почтительно склонивший голову. Он не задал ни единого вопроса о том, почему наследник многомиллиардной корпорации и его спутница выходят из вертолета перепачканные сажей, в рваной медицинской одежде. Деньги Левина гарантировали абсолютную слепоту и глухоту персонала.
Элизабет и Залман спустились на зеркальном лифте на последний жилой этаж. Двери открылись прямо в пентхаус. Девушка переступила порог и замерла, пораженная контрастом. Если «Апейрон» был храмом клинического минимализма, где все кричало о контроле, то этот пентхаус был одой чувственности, теплу и порочной роскоши. Стены были обшиты темным ореховым деревом, на полу лежал пушистый ковер цвета бургундского вина, в котором ноги утопали по щиколотку. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий вид на ночную Женеву, но главное находилось в центре огромной гостиной. Там, в массивном портале из черного камня, горел настоящий живой огонь. Дрова тихо потрескивали, выбрасывая в воздух крошечные снопы искр. Запах настоящего древесного дыма смешивался с ароматом кожи, из которой были сделаны диваны. Это не шло ни в какое сравнение с голограммой Сфорцы, которую нельзя было почувствовать.
— Добро пожаловать в реальный мир, — тихо произнес Залман, закрывая за ними двери и отсекая их от остального человечества. Он подошел к интеркому на стене и нажал кнопку.
— Обслуживание номеров. Мне нужен ужин, — голос мужчины звучал так буднично, словно он так и заказывал еду каждый день, а не сбежал только что из психиатрической тюрьмы. — Принесите пасту с трюфелями, две пиццы, шоколад, и три бутылки лучшего красного вина, которое есть в вашем погребе. Никакой зелени, никаких паровых овощей. Доставьте это до дверей.
Элизабет, скинувшая свои форменные кроссовки и стоявшая на мягком ковре, не сдержала нервного смешка.
— Пицца? Паста? Шоколад и вино? О боже, Сфорца бы прямо сейчас упал в обморок от такого количества токсинов!
— Сфорца пусть теперь страхом своим питается, а мы будем питаться углеводами, — Залман повернулся к девушке, в его глазах заплясали отсветы каминного пламени. — Сегодня мы нарушим каждую диетическую рекомендацию, которую нам пытались вдолбить в головы.
Еда прибыла через двадцать минут. Тележка, оставленная коридорным у дверей, была уставлена серебряными клошами, от которых исходил умопомрачительный аромат расплавленного сыра, чеснока, жареного теста и пряных трав. Залман закатил тележку в номер. Он не стал накрывать на огромный обеденный стол, вместо этого мужчина сгрузил тарелки прямо на толстый ковер перед пылающим камином, бросив туда же несколько декоративных подушек. Элизабет опустилась на пол, поджав под себя ноги. Она все еще была в своей форменной тунике, воротник которой был расстегнут, а на коленях виднелись грязные пятна от пола бельевой.
Залман откупорил бутылку выдержанного «Шато Марго». Рубиновая густая жидкость полилась в два широких хрустальных бокала. Он протянул Элизабет один бокал.
— За гравитацию, — произнес Залман свой первый тост на свободе, глядя на нее сквозь темно-красное вино.
— За разрушенные замки, — с улыбкой ответила Элизабет и чокнулась с ним. Хрусталь издал мелодичный чистый звон. Элизабет поднесла бокал к губам и сделала первый глоток. Алкоголь, запрещенный в «Апейроне» под страхом немедленного карцера, коснулся ее языка. Вино было терпким, бархатистым, с привкусом ежевики и дубовой бочки. Оно обожгло горло горячей дорожкой и мгновенно, с первого же глотка, ударило в голову, расслабляя напряженные до предела нервы. Воистину, вкус хаоса. Вкус самой жизни.
Они с Залманом ели прямо руками, сидя на полу
