Самцы Кольца
Две полуголые эльфийки, напившись водки с шампанеей,
на травке танцевали джигу, а может, просто сельский твист.
Плескалась у лужайки речка с названьем кельтским Малофея,
и небосвод над лесостепью был упоителен и чист.
Не помню, как мы оказались с моим приятелем Коляном
на фестиывале толкинистов, где под волынки шел распляс,
скакали мужики в юбчонках, но к ним, укуренным и пьяным,
их девки были равнодушны, они предпочитали нас.
Им, юным, трепетным, нескладным, видать, наскучило общенье
на тему хоббитов и эльфов, ирландских танцев и бухла,
и мы, варяги удалые, на малосольных девок злые,
схватив двух самых развеселых, поперлись с ними на дела.
Шумел камыш, деревья гнулись, трава примялась на лужайке,
две осчастливленных эльфийки, вскочив с травы, пустились в пляс,
и к ним на пляску набежали бельчата, ежики и зайки,
и из воды вдруг член поднялся - огромный, с парой красных глаз,
а вслед за слизистой елдою явилась туша над водою.
"Ихтиозавр", - Колян присвистнул. - "Лох-несский монстр", - добавил я.
"Дракон Фафнир! - вскричали тетки. - Приди, порви на нас колготки!" -
"Да мы уже вам их порвали!" - я бросил в сторону бабья,
а сам подумал: что за мерзость явилась нам из русской речки?
Откуда вся эта приблуда, все эти танцы на лугу,
все эти пляшущие зайки и чокнутые человечки,
которых я не понимаю (хотя, задвинуть им могу)?
А монстр все ближе надвигался, сопел и хлюпал, двигал шеей,
с головки маленькой стекала зелено-желтая слюна,
заря кровищей набухала над древней речкой Малофеей,
и монстр, пихнув эльфиек тушей, вцепился в друга Коляна.
Колян, повиснув на футболке, задрыгал в воздухе ногами
и, изогнувшись, ткнулся рожей дракону в сомкнутую пасть.
И вдруг джракона охватило густое розовое пламя,
Коляна резко отшвырнуло, а монстр в огне успел пропасть.
И там, где был дракон поганый, вдруг добрый молодец явился
в расшитой золотом рубахе и с диадемой в волосах,
он сапожком зеленым топнул и в пояс Коле поклонился,
и слезы жемчугом блеснули в его каштановых усах.
"Исчезли колдовские чары! - воскликнул принц золотокудрый. -
Проклятье феи Обдристоны ты поцелуем свел на нет.
Какой же я был недотепа, членоголовый и немудрый!
Ведь я за девками гонялся все эти тыщу с лишним лет.
Зацеловал за эти годы я их не меньше митллиона,
простолюдинок и дворянок, да и принцесс штук 800.
А оказалось. что заклятье у королевича-дракона
в педерастии состояло. Ну я муфлон, ну я удод!
За это, брат, проси что хочешь. Проси что хочешь, рыцарь Колька,
снимай с башки мою корону, а хочешь, в задницу дери!
Меня затрахали девчонки, ну, то есть, я порвал их столько,
что хочется других изысков. Ах, что за попка, посмотри!"
Принц приспустил свои лосины и повернулся к Коле задом,
и Коля снял с него корону, и, чтобы не было обид,
потеребил, нагнул и вставил. А две эльфийки влажным взглядом
за этим действом наблюдали, имея очень грустный вид.
Вот так мы съездили с Коляном на съезд эльфийцев-толкинистов,
вот так мы трахнули дракона и золотишком разжились.
В столице принца мы отдали учиться в школу визажистов,
он нам звонит и сообщает, что у него все хорошо.
И те две тетки нам звонили, про принца спрашивали что-то
и звали мощно оттянуться под видео "Самцы Кольца",
но мы сказали, что не можем, что, типа, срочная работа,
что мы их, гадин, ненавидим,
они разбили нам сердца.
Внемлите, трудяга и лодырь-мерзавец,
тому как удачу сгребли за аркан
Григорьев, божественный юный красавец,
Добрынин, могучий, как дуб, великан.
Они были бедны и много трудились
(хоть знал их в стране чуть не каждый алкан) -
Григорьев, прекрасный, как юный Озирис,
Добрынин, могучий, как дуб, великан.
Стихов и музЫки написано море,
их любит народ, и элита и свет,
но беден, как мышь, композитор Григорьев,
но нищ, словно крыса, Добрынин-поэт.
А их закадычный дружок Пеленягрэ
давай их учить, как деньгу зашибить:
"Купите, брателки, побольше виагры,
начните богатых старушек долбить!"
Но гордо намеки постыдные эти
отринули два сизокрылых орла.
С тех пор не встречал я на нашей планете
Витька Пеленягрэ. Такие дела.
А денег все нету, и нету, и нету,
кругом же красотки, рулетка, стриптиз.
Как жить без богатства большому поэту?
Любовь ведь не словишь на просто кис-кис!
Стремясь уберечься от желчи и стресса,
вливали в себя за стаканом стакан
Григорьев, божественный юный повеса,
Добрынин, могучий, как дуб, великан.
На кладбище как-то они накирялись,
на старых могилах плясали канкан
Григорьев, божественный юный красавец,
Добрынин, могучий, как дуб, великан.
Когда ж они водкой по уши залились
и Бахус к земле их, болезных, прибил,
в ночи на кладбИще бандиты явились,
чтоб золото спрятать средь старых могил.
От водки кавказской одеревенелый,
могучий Добрынин сквозь щелочки век
увидел, как в свете луны оробелой
копается в почве плохой человек.
Добрынин хотел обругать святотатца,
но в горле застрял непослушный язык.
Потом над могилами выстрел раздался,
и тот, кто копал, прямо в яму - пиздык.
И вышли из тени два жирных муфлона
и тощий, как жердь, одноглазый мозгляк,
засыпали почвой свои миллионы,
а с ними кровавый зарыли трупак.
А дня через три, а быть может, четыре
Москву поражали кабацкой гульбой
Григорьев, красивейший юноша в мире,
Добрынин, могучий и старый плейбой.
В парче и атласе, в шитье от Армани,
швыряясь купюрами в пьяных метресс,
увязли в богатстве, как мухи в сметане,
Добрынин-батыр и Григорьев-балбес.
В ажуре поэты беспечные наши,
и детям останется наверняка,
и пьют они дружно из праздничной чаши,
которой стал череп того трупака.
Не ищи мудрецов средь стоящих у власти,
мир любого властителя нищ и убог.
Обретаются истина, мудрость и счастье
на коленях бесстыдниц, в сердцах недотрог.
Окрыляют и греют в любое ненастье
блеск лукавых очей, вид расспахнутых ног.
Только там и возможны и нега и счастье –
на коленях бесстыдниц, в сердцах недотрог.
И скрываясь у Смерти в безжалостной пасти,
будь готов возгласить: «Ты не страшен мне, Рок!
Я изведал всю истину мудрость и счастье
на коленях бесстыдниц, в сердцах недотрог».
...Мало-помалу он собрался с мыслями и осознал, что обнимает не Дэниэла Оливо, а Р. Дэниэла, робота Дэниэла Оливо, который тоже слегка обнял его и позволял обнимать себя, рассудив, что это действие доставляет удовольствие человеческому существу.
(Айзек Азимов)
-Джандер Пэнел, робот, - прошептала Глэдис, - не был моим любовником. - Затем она добавила громко и твердо :
- Он был моим мужем !
(Он же)
Утратив веру в человечество,
я жил в пустыне года три,
пока в пустыне той не встретился
мне робот утренней зари.
В лучах рассвета шел сияющий
победный кибермеханизм,
и взгляд упругий и ласкающий
прошил насквозь мой организм.
И преобразилась мгновенно пустыня,
из каменных недр вдруг рванулись ручьи,
и там, где был робот, возникла богиня,
ко мне протянувшая руки свои.
Сияя кристальной, как снег, наготою,
ланитами, персями, жаром очей,
меня ослепив, как крота, красотою,
богиня меня затолкала в ручей.
И я хохотал как ребенок, как клоун,
как будто мешочек со смехом в метро,
улыбкой и статью околдован
до сладостной боли, пронзившей нутро.
И стало казаться, что я не дебелый
плешивый блондинчик бальзаковских лет,
а легкий, стремительный, бронзовотелый,
похожий на древнего грека атлет.
И сжал я роскошное бледное тело,
и в дивное лоно скользнул языком,
а после подсек под коленки умело
и употребил над горячим песком...
очнулся я от наваждения
под солнцем, выползшим в зенит,
услышав, как от наслаждения
железо подо мной звенит
и шепот льется из динамиков :
"Еще, еще меня потри.,".
Вот, блин, каких добился пряников
мой робот утренней зари.
Товарищи киберконструкторы !
Я вот что вам хочу сказать:
стремитесь нужные редукторы
в утробы киборгов врезать.
Пускай чувствительные сенсоры
во впадинках у киборгесс,
встречая киборгов компрессоры,
усилят сладостный процесс,
пусть человек совокупляется
с такой машиной боевой,
ведь этим самым отдаляется
диктат машин, бездушный строй.
В грядущей сверхцивилизации
вы не рабы - рабы не мы !
Ведь сексуальные пульсации
разгонят на хуй силы тьмы.
