в президиумы.
Папа статно сидел за столом, накрытом красной скатертью,
и молчал.
Все смотрели на папу.
Фильмы с Жераром Филипом забыты давно,
Но и мне перепало немного счастливой судьбы.
Всё, что есть у меня,
что приобрёл и чего добился от жизни,
Всё за одни красивые глаза, за красивые глаза.
Бывает, поверь.
«Однажды отец пришёл в военкомат и спросил…»
Однажды отец пришёл в военкомат и спросил:
«Что мне делать со своей жизнью?»
Усталый военком ответил:
«Забудь, Володя, обо всём забудь».
«А как же: „Никто не забыт, ничто не забыто?“» —
продолжал отец.
«Ты ещё не никто, Володя, ты ещё живой,
И твоя военная служба ещё не ничто,
не до конца проработана историками,
Потому справляйся как-нибудь,
раз зачем-то выжил на войне», —
продолжал военком.
«Сын есть у тебя, Володя?» – спросил военком.
«Есть, десять лет, боюсь, что дурак», – доложил отец.
«Вот ему и расскажи свою жизнь, в него спрячь её
через слова, если правда сын дурак,
слова заблудятся в нём, потеряются, сгинут».
Стал мне отец рассказывать про власовцев под Прагой,
как носили они с товарищем пулемёт «Максим».
Про хлопцев з ли́су, как они в схронах знатно зимовали,
Кашу на свече сутки томили.
Как в печной трубе в селе один заховався.
«Как Дед Мороз?» – спросил я отца.
«Как Дед Мороз», – улыбнулся отец, радуясь,
что сын у него дурак,
не поймёт ничего, не запомнит.
«Дорогой отец, ты плохо воевал…»
Дорогой отец, ты плохо воевал
С ноября сорок четвёртого
По июнь пятьдесят первого.
Потом тебя демобилизовали,
Ты пошел работать на товарную станцию грузчиком,
Чтобы купить костюм, шляпу, ботинки, плащ,
Потому что призывался на фронт подростком
в сорок четвертом из Грозного,
Куда вы с бабушкой бежали пешком от самого Кривого Рога.
Ты весил сорок килограммов с хвостиком,
вам давали пивные дрожжи,
Разведённые в воде, чтобы быстрее набрали вес
и могли удержать оружие в руках.
Они вернулись, папа!
Тебя похоронили в конце мая 2011 года
Под ружейный салют, тебе полагался салют,
И ты никогда не должен был узнать, что воевал плохо.
«Правда сделала нас свободными…»
Правда сделала нас свободными.
Сделает счастливыми.
Сделает богатыми.
Правда – лучшая закуска,
Лучшая запивка. Доступная.
Неправда, что правда горькая.
Правду легко отличить от обмана.
Правду невозможно отличить от лжи.
Найдите десять отличий.
Это – правда.
Не бывает правды во спасение.
Спасти никого нельзя.
Все уже спасены, кто не погиб.
Правда всегда с тобой.
Правда останется после тебя.
Универсальная вещь.
Вещь первой необходимости.
Правды не занимать, не возвращать.
Правда – весёлый честный бизнес.
С правдой не пропадёшь,
Если уже не пропал.
Говори правду.
Молчи правду.
Ничего, кроме правды.
Кроме правды.
«Мёртвого Шекспира перевезли морем в Московию…»
Мёртвого Шекспира перевезли морем в Московию.
Здешний морозный воздух и суровые нравы
Живительно воздействуют на мертвецов.
Шекспир ещё двадцать лет творил под русским именем,
Жаль, куда-то всё написанное подевалось.
В России к мертвецам издревле уважение и почёт,
особо к иностранцам.
Мертвецы могут свободно разгуливать по улицам,
занимать ответственные должности,
Управлять государством Российским.
Мертвец живёт и творит бескорыстно: он уже мертвец.
И зло от мертвеца бескорыстное.
Принимают зло из рук его и даже смерть с благодарностью,
Ибо не первому и не второму поколению,
а когда-нибудь, когда-нибудь
Приоткроется промыслительность древнего зла.
«Какой награды ты ждал, делая работу мёртвых?..»
Какой награды ты ждал, делая работу мёртвых?
Мёртвый не берёт в оплату ни хлеба, ни сукна.
Мёртвый работает даром, за спасибо,
Без сна и выходных.
Мёртвый сам не ест, но кормит многих,
Лежит в истлевающем платье, но одевает других.
Земли у мёртвого два аршина, дом его —
ящик из неструганых досок,
А скольких одарил он землёй, какие дома возвёл для них.
Мёртвый не жалуется, не судится, не просит.
А ты ещё недостаточно мёртвый
и потому ничего не успеваешь.
«Теперь твоя могила за морем…»
Теперь твоя могила за морем.
Многие переплывут, перелетят, проедут под морем,
Чтобы поклониться твоей памяти,
У каждого память своя.
Но будут и такие, кто выйдет случайно к месту
Последнему твоему.
Так было со мною однажды,
Когда из мордовского леса я выбрел
К могиле адмирала Ушакова,
Это под городом Темниковом.
В те дни в городе выступали герои фильма
«Гардемарины, вперёд!»
Я ещё не смотрел киноленту, даже не слышал о ней,
Такой я был дикий и тёмный.
А Ушакова как будто бы знал, вот ведь странно!
Был удивлён и подавлен у скромной могилы его
с якорем чёрным,
Ибо молодость малодушна.
Те же, кто выйдет случайно к могиле твоей, что за морем,
как я когда-то,
остановятся,
Вспомнят всё, что слышали о тебе.
Кто-то скажет: я знал его молодым.
Кто-то: я помню его мужественным.
Кто-то: я жил задолго до его рождения
И ничего не знаю о нём, но с ваших слов
Понимаю, человеком он был достойным.
«Я работал на мельнице богов мельником…»
Я работал на мельнице богов мельником.
Молол медленно, как положено по инструкции.
Что мололось мельницей, мне неизвестно,
Не положено знать по инструкции.
Догадываюсь: мололось всё.
«Мельница богов мелет медленно» —
Больше ничего мельнику знать не положено.
Конечные
