XXI
Меж тем в очах его не даром
Порою вспыхивала страсть:
Напрасно, полн сердечным жаром,
Он отрицал над нами власть
Того, что ум понять не может,
Что сердце мучить и тревожить,
Он знал поэтов, говорил,
Что их читает от безделья,
А втайне искренне любил;
И много милого веселья,
И много нежной доброты
Таили гордые черты.
Есть домик бедный и старинный
На Петербургской стороне —
Дворец Петра. Теперь, пустынный,
Он дремлет в грустной тишине.
Там образ Спаса чудотворный:
Лик Bизaнтийcкий, – древний, черный...
Тарелку с деньгами дьячок
В часовне держит. Поп усталый
Поет молебны – старичок
Седой, под ризой обветшалой.
Огни таинственных лампад
И свечи яркие горят...
Полно страданья неземного,
Чело Христа еще темней —
Среди оклада золотого,
Среди блистающих камней, —
Остался Он таким же строгим,
Простым и бедным, и убогим.
Мужик, и дама в соболях,
И баба с Охты отдаленной
Здесь рядом молятся. В очах
У многих слезы. Благовонный
Струится ладан. Лик Христа
Лобзают грешные уста.
Под длинной, черною вуалью
В толпе, прекрасна и бледна,
Стояла девушка, печалью
И умилением полна.
Покорно сложенные руки,
Еще слеза недавней муки
В очах смиренных... взор глубок,
И просты темные одежды,
Кидают тень на мрамор щек
Ее опущенные вежды.
И пред иконой золотой
Она склоняется с мольбой.
Пока Борись, в тоске мятежной,
Пытался тщетно позабыть
Свою любовь и первый, нежный
Ее росток в душе убить,
Чтоб как-нибудь насмешкой злобной
От этой страсти неудобной
Освободиться поскорей,
Ей не пожертвовав ученой
Карьерой будущей своей, —
В то время Ольга пред иконой
В толпе молилась за него;
И, зная друга своего,
Предвидела борьбу, мученья
И много жертв, и много слезь...
Полна глубокого смиренья,
Она пришла к тебе, Христос,
Чтоб укрепить свой дух молитвой
Пред этим подвигом и битвой:
Ее на труд благослови!
Она у грозного преддверья
Своей безрадостной любви,
Страданья ждет, полна доверья,
И только молит силы дать
Его любить и с ним страдать...
Но я уж слышу, критик строгий,
Твой недоверчивый вопрос:
Зачем, свернув с прямой дороги,
В свою поэму автор внес
Нежданно стиль религиозный?
О, наших муз диктатор грозный,
Ты хмуришь брови. Милый друг,
И я, как ты, в сомненьях грешен,
Я разделяю твой недуг,
И я безверьем не утешен,
Богов неведомых ищу
И верить в старых не хочу.
Как ты, я шел в огонь сражений
За мыслью гордою вослед.
Познал всю горечь поражений
И все величие побудь!
Как ты, я маски ненавижу...
Но тех презреньем не унижу,
Кто верить с доской простотой...
Свою скептическую шутку
Оставь, читатель дорогой,
И будь добрее к предрассудку,
Чуждая слабости пойми:
Не смейся, брать мой, над людьми!
О, я завидую глубоко
Тому, кто верить всей душой:
Не так в нем сердце одиноко,
Не так измучено тоской
Пред неизбежной тайной смерти:
Друзья, кто может верить, верьте!..
Нет, не стыдитесь ваших слез,
Святых молитв и откровений:
Кто бремя жизни с верой нес,
Тот счастлив был среди мучений.
А мы... во всех дарах земли
Как мало счастья мы нашли!
Жила у тетки старой Оля.
Их дом – над царственной Невой.
Там – скука, роскошь и неволя,
И вечный холод ледяной.
Там тетка – в платьях черных, длинных,
В покоях важных и пустынных.
Пред нею – в страхе целый дом.
Но с умиленными очами
И бледным, набожным лицом
Неслышно тихими шагами
По мрачным комнатам весь день
Старуха бродит, словно тень.
Едва услышит имя Бога,
Подымет взор свой, полный слезь...
Она курила очень много
Душистых, тонких пахитос:
Редсток любил ее, конечно.
Всегда жалея бесконечно
Овец заблудших и слепых,
В своих палатах в воскресенье
Она устроила для них
Душеспасительное чтенье;
И чай носил в кругу гостей
Во фраке сумрачный лакей.
И томно тетушка вздыхала.
Каких-то светских дураков
И старых дев она сбирала
Для этих модных вечеров;
Но до меня дошли известья:
У тетки два больших поместья.
Она в имении родном,
Полна глубокого искусства,
Была практическим дельцом, —
Забыв евангельские чувства;
И обирала мужика
Порой не хуже кулака.
Отвергнув ложные мечтанья,
Ценила в подданных своих
Консервативные преданья
Времен блаженных, крепостных.
Но становилась либеральней,
Вернувшись из деревни дальней.
Порой умела тонко льстить
И обладала редким даром
Особам важным угодить
Филантропическим базаром.
Но ты, читатель, видел сам
В столице много этих дам.
Казалась Оленька послушной,
Немного скрытной иногда;
В красе холодной, равнодушной
В лице спокойном – ни следа
Мучений тайных и стыдливых.
Беседам лиц благочестивых
Она, головку наклонив,
Внимать с улыбкой безответной
Привыкла, злобу затаив.
Ей носит книги – плод запретный —
Угрюмый гимназист-кузен
В ее печальный, душный плен.
Она их с жадностью читала
В своей постели по ночам,
Она молилась и мечтала
Идти в деревню к беднякам.
И, что с ней будет там – неясно,
Темно и все-таки прекрасно.
Великодушные мечты,
Вы так младенчески наивны
И все же полны красоты!
Она тоскует: ей противны
Весь этот мир холодной лжи, —
Великосветские ханжи...
Но завтра Ольга встанет рано, —
И снова английский урок,
Унылый lunch[5], и фортепьяно,
И Летний сад. Враждебный рок
Стесняет в узкие границы,
О, дивы северной столицы,
Всю вашу жизнь!.. Холодный свет
Увидит Ольгу безмятежной,
Опять затянутой в корсет,
Чай разливающей небрежно
В прозрачный, матовый фарфор
Гостям, под легкий разговор.
«Красива, но горда без меры», —
О ней девицы говорят,
Находят мертвым кавалеры
Ее очей глубокий взгляд
Она, бесчувственней и строже
Кумира мраморного, в ложе
Внимает Фигнеру порой.
Ах, если б знали, сколько боли
Под этой гордой красотой
Таится в бедном сердце Оли,
Как ненавидит, гордый свет,
Она твой мертвый этикет!..
Мгновенья отдыха так сладки:
У Ольги есть знакомый дом.
Одной столичной меценатки
С изящным вкусом и умом —
Салон немного эксцентричный,
Своеобразный, но приличный;
В нем – хаотический музей
Профессоров неинтересных,
И государственных мужей,
И литераторов известных,
И светских женщин, и актрис:
Там с Ольгой встретился Борис.
Любимец солнца, житель юга,
Тебе привычная весна
Мила, как старая подруга
Или законная жена.
А мы... минуты неги краткой,
Как у любовницы, украдкой
Спешим похитить у весны!..
Нам полдень заменяют свечи,
И мы шесть месяцев должны
Топить усердно наши печи.
И вдруг – лучи, тепло, лазурь,
И дождь, и гром весенних бурь!..
О, только мы благоговеем
Пред каждой почкою лесной,
О, только мы ценить умеем
Лучи Авроры золотой!
На шумной улице столичной,
Прислонена к стене кирпичной,
Листвой пахучею шумит
Березка северная! Боже,
Ведь этот листик, что дрожит
Под ветром пыльным, нам дороже,
Чем все лавровые леса
И стран далеких чудеса!
Уж в рощи прилетели птицы,
Зазеленели острова;
Из ледяной своей темницы
Освобожденная Нева
На солнце блещет!.. Франт веселый,
Найдя, что душен мех тяжелый,
В ломбарде шубу заложил
И, моды ветреный любовник,
Костюм весенний обновил;
Но ходит опытный чиновник,
Не веря небесам родным,
В калошах, с зонтиком большим.
И даже ты улыбкой неба,
Лучом божественным согрет,
О, пасынок угрюмый Феба,
Пессимистический поэт!
Уже по Неве на пароходе,
Хотя б в елагинской природе
Взглянуть на первый вешний лист
Поехал и кассир из банка,
И офицер, и гимназист,
И в старой шляпке гувернантка:
Стремятся все поближе к ней,
К богине песен и лучей —
К Весне!.. Тогда на «Стрелку» тайно
С подругой едет Ольга. Ждет
Ее Борис. Как бы случайно,
Они встречаются, и вот,
Назло благочестивой тетке,
Одни поехали на лодке...
Одни!.. Как сердце в ней дрожит
От чувства нового свободы,
Как дорог Ольге бедный вид
Родимой северной природы:
На взморье – Лахта, корабли,
Кронштадт, дымящийся вдали,
