Уильям Блейк - Поэзия английского романтизма XIX века

Я удивляюсь, как он мог
Слыть покорителем сердец
И как, уж коли занемог,
Не умер Вилли наконец?

Он в церковь утречком идет,
Три феи к парню так и льнут.
— Не тронь их, Вилли. Марш вперед! —
Ангел-хранитель тут как тут.

И Вилли Бонд идет домой,
Идет насупясь Вилли Бойд,
Чернее тучи грозовой,
Что застилает горизонт.

Приходит он — и плюх в постель!
Чернее тучи он лежит.
Подносят эль — бессилен хмель:
Наш Вилли болен и сердит.

Невеста, крошка Мэри Грин,
С сестрицей, крошкой Дженни Гуд,
Отчаялись развеять сплин
И прямо в тучу слезы льют.

— О Вилли, если ты влюблен
И хочешь в дом ее ввести,
То будь заранее прощен —
У вас не стану на пути!

— Конечно, Мэри, я влюблен.
Моя избранница — как лань,
Я потерял покой и сон,
А на пути — попробуй стань!

Ведь ты пуглива и бледна,
Она смелей и горячей.
Ты с нею рядом — как луна
В сиянье солнечных лучей!

Бедняжка Мэри, побелев,
Лишилась чувств и пала ниц,
Но Вилли Бонд, рассвирепев,
Ее не поднял с половиц.

Когда ж душа ее была
Уже на небе, хладный труп
Лежал все так же у стола,
Где пил любимый женолюб,

Где был безумный карнавал,
Где тройка фей вилась вокруг…
Ангел-хранитель убежал,
И Вилли выздоровел вдруг.

Любовь, я думал, — солнца свет,
Ан нет — она взойдет луной.
Любовь, я думал, — шум. Ан нет,
Они подруги с тишиной.

Ищи любовь в больных слезах,
За счастье пролитых твое,
Во тьме ищи ее, в снегах,
Где горе — там ищи ее!

Была в орехе фея у крошки Мэри Бэлл,
А у верзилы Джона в печенках черт сидел.
Любил малютку Мэри верзила больше всех,
И заманила фея дьявола в орех.

Вот выпрыгнула фея и спряталась в орех.
Смеясь, она сказала: «Любовь — великий грех!»
Обиделся на фею в нее влюбленный бес,
И вот к верзиле Джону в похлебку он залез.

Попал к нему в печенки и начал портить кровь.
Верзила ест за семерых, чтобы прогнать любовь,
Но тает он, как свечка, худеет с каждым днем
С тех пор, как поселился голодный дьявол в нем.

«Должно быть, — люди говорят, — в него забрался волк!»
Другие дьявола винят, и в этом есть свой толк.
А фея пляшет и поет — так дьявол ей смешон.
И доплясалась до того, что умер длинный Джон.

Тогда плясунья-фея покинула орех.
С тех пор малютка Мэри не ведает утех.
Ее пустым орехом сам дьявол завладел.
И вот с протухшей скорлупой осталась Мэри Бэлл.

Пусть обо мне ты распускаешь ложь,
Я над тобою не глумлюсь тайком.
Пусть сумасшедшим ты меня зовешь,
Тебя зову я только дураком.

Ни одного врага всеобщий друг, Джон Трот[71],
Оставить не сумел у Вечности Ворот.
«Друг — редкость!» — мыслили так древние в тревоге.
Теперь друзья стоят всем поперек дороги.

Врагов прощает он, но в том беда,
Что не прощал он друга никогда.

Ты мне нанес, как друг, удар коварный сзади,
Ах, будь моим врагом, хоть дружбы ради!

Я погребен у городской канавы водосточной,
Чтоб слезы лить могли друзья и днем и еженощно.

Теперь попробуйте сказать, что я не гениален:
Флексманом я не любим, Хейли — не захвален.

Чувства и мысли в картине нашедший
Смекнет, что ее написал сумасшедший.
Чем больше дурак — тем острее наитье.
Блажен карандаш, если дурень — в подпитье.
Кто контур не видит — не может его рисовать,
Ни рафаэлить, ни фюзелить, ни блейковать.
За контурный метод вы рады художника съесть.[73]
Но контуры видит безумец и пишет, как есть.

Всю жизнь любовью пламенной сгорая,
Мечтал я в ад попасть, чтоб отдохнуть от рая.

Зачем ты создан, Купидоп,
С мальчишескою статью?
Тебе бы девочкою быть,
По моему понятью!

Ты поражаешь цель стрелой,
А девочка — глазами,
И оба счастливы, когда
Зальемся мы слезами.

В затее — мальчиком тебя
Создать, узнал я женщин руку:
Лишь возмужав, постигнешь ты
Глумленья сложную науку.

А до тех пор — несчетных стрел
В тебя вопьются жальца.
Выдергивать их целый век
Из ран — удел страдальца.

— Что оратору нужно? Хороший язык?
— Нет, — ответил оратор. — Хороший парик!
— А еще? — Не смутился почтенный старик
И ответил: — Опять же хороший парик.
— А еще? — Он задумался только на миг
И воскликнул: — Конечно, хороший парик!

— Что, маэстро, важнее всего в портретисте?
Он ответил: — Особые качества кисти.
— А еще? — Он, палитру старательно чистя,
Повторил: — Разумеется, качество кисти.
— А еще? — Становясь понемногу речистей,
Он воскликнул: — Высокое качество кисти!

Поскольку от прозы моей остались у многих занозы,
Гравюр Бартолоцци[76] нежней, стихи напишу вместо прозы.
Иной без причин заливается краской стыда.
Однако никто в рифмоплетстве не видит вреда.
«Мильтоном создан лишь план!» — Драйден[77] в стихах восклицает,
И всякий дурацкий колпак бубенцами об этом бряцает.
Хогарта[78] Кук[79] обкорнал чистеньким гравированьицем.
С ревом бегут знатоки, восхищаясь его дарованьицем.
Хейли, на мыло взирая, хватил через меру:
«Поп[80], — закричал он, — придал совершенства Гомеру!»
За́ нос фальшивых друзей я вожу, говорят, и неплохо
Ополчиться успел, от врагов ожидая подвоха.
Флексман со Стотхардом[81] пряность учуяли нюхом:
«Беда, коль гравёр и художник проникнутся блейковским духом!»
Но я, непокладистый малый, на собственный зонт
Беспечно смотрю снизу вверх и готов на афронт.
В точку, где сходятся спицы, уставив гляделки,
Кричу я: «Лишь автор способен достичь благородства отделки!»
Жертва кроме́ков[82], — несчастный погиб Скьявонетти[83]:
Петля на шею — мы скажем об этом предмете!
Прошу у друзей извиненья — зачем наобум
Я мысль о грядущей кончине привел им на ум?
Как девушка, над маслобойкой стан склонившая гибкий,
Мутовку другим уступая, с лица не стирайте улыбки,
Не скисайте от слова друга, если оно не хвалебно,
Не забывайте, что масло любому из нас потребно!
Ложным друзьям в досаду, наперекор их фальши,
Истинной дружбы узы крепнуть будут и дальше!