Шарль Бодлер - Цветы зла

Средь шума города всегда передо мной
Наш домик беленький с уютной тишиной;
Разбитый алебастр Венеры и Помоны[101],
Слегка укрывшийся в тень рощицы зеленой,
И солнце гордое, едва померкнет свет,
С небес глядящее на длинный наш обед,
Как любопытное, внимательное око;
В окне разбитый сноп дрожащего потока;
На чистом пологе, на скатерти лучей
Живые отблески, как отсветы свечей.

Служанка верная с душою благородной!
Ты под ковром травы вкушаешь сон холодный;
Наш долг — снести тебе хоть маленький букет.
Усопших ждет в земле так много горьких бед;
Когда вздохнет Октябрь, деревья обрывая
И между мраморов уныло завывая, —
О, как завидуют тогда живым они, —
Их ложу теплому и ласкам простыни!
Их мысли черные грызут, их сон тревожа;
Никто с усопшими не разделяет ложа;
Скелеты мерзлые, объедки червяков
Лишь чуют мокрый снег и шествие веков;
Не посетит никто их тихие могилы,
Никто не уберет решетки их унылой.

Когда поют дрова в камине фистулой,
На кресле в сумерках с их смутной, серой мглой
Я находил тебя, сидевшую спокойно;
То с миной важною, заботливо-пристойной
Ты появлялась вдруг в сторонке, на ковре
Ночами синими в холодном Декабре;
Как мать вставала ты с своей постели снежной,
Чтоб взрослое дитя согреть заботой нежной,
И из пустых очей роняла капли слез…
Что мог бы я сказать тогда на твой вопрос?

И осень позднюю и грязную весну
Я воспевать люблю: они влекут ко сну
Больную грудь и мозг какой-то тайной силой,
Окутав саваном туманов и могилой.

Поля безбрежные, осенних бурь игра,
Всю ночь хрипящие под ветром флюгера
Дороже мне весны; о вас мой дух мечтает,
Он крылья ворона во мраке распластает.

Осыпан инея холодной пеленой,
Пронизан сладостью напевов погребальных,
Он любит созерцать, исполнен грез печальных,

Царица бледная, бесцветный сумрак твой!
Иль в ночь безлунную тоску тревоги тайной
Забыть в объятиях любви, всегда случайной!

I Пейзаж чудовищно-картинный
Мой дух сегодня взволновал;
Клянусь, взор смертный ни единый
Доныне он не чаровал!

Мой сон исполнен был видений,
Неописуемых чудес;
В нем мир изменчивых растений
По прихоти мечты исчез;

Художник, в гений свой влюбленный,
Я прихотливо сочетал
В одной картине монотонной
Лишь воду, мрамор и металл;

Дворцы, ступени и аркады
В нем вознеслись, как Вавилон,
В нем низвергались ниц каскады
На золото со всех сторон;

Как тяжкий занавес хрустальный,
Омыв широких стен металл,
В нем ослепительно-кристальный
Строй водопадов ниспадал.

Там, как аллеи, колоннады
Тянулись вкруг немых озер,
Куда гигантские наяды
Свой женственный вперяли взор.

И берег розово-зеленый,
И голубая скатерть вод
До грани мира отдаленной
Простерлись, уходя вперед!

Сковав невиданные скалы,
Там полог мертвых льдов сверкал,
Исполнен силы небывалой,
Как глубь магических зеркал;

Там Ганги с высоты надзвездной,
Безмолвно восхищая взор,
Излили над алмазной бездной
Сокровища своих амфор!

Я — зодчий сказочного мира —
Тот океан порабощал
И море в арки из сафира
Упорством воли возвращал.

Вокруг все искрилось, блистало,
Переливался черный цвет,
И льды оправою кристалла
Удвоили свой пышный свет.

В дали небес не загорались
Ни луч светила, ни звезда,
Но странным блеском озарялись
Чудовищные горы льда!

А надо всем, огнем экстаза
Сжигая дух смятенный мой,
Витало, внятно лишь для глаза,
Молчанье Вечности самой!

II Когда же вновь я стал собою,
Открыв еще пылавший взор,
Я схвачен был забот гурьбою,
Я видел вкруг один позор.

Как звон суровый, погребальный,
Нежданно полдень прозвучал;
Над косным миром свод печальный
Бесцветный сумрак источал.

Уж во дворе казарм труба задребезжала,
Уж пламя фонарей от ветра задрожало.
Вот час, когда ползет больных видений рой
В подушках юношей отравленной мечтой;
Когда, как красный глаз, от лампы свет багровый
Пятно кровавое на день бросает новый,
Когда ослабший дух, с себя свергая плоть,
Как лампы — день, ее не может побороть;
И словно милый лик, где ветер свеял слезы,
В дрожащем воздухе плывут ночные грезы;
Вот час, когда нет сил творить, любить, лобзать.

Над крышами домов уж начал дым всползать;
Но проститутки спят, тяжелым сном обвиты,
Их веки сомкнуты, их губы чуть раскрыты;
Уж жены бедняков на пальцы стали дуть,
Влача к огню свою иссохнувшую грудь;
Вот час, когда среди и голода и стужи
Тоска родильницы еще острей и туже;
И если закричит, пронзив туман, петух,
Его напев, как вопль, залитый кровью, глух.
Туманов океан омыл дома столицы,
Наполнив вздохами холодный мрак больницы,
Где внятнее теперь последний горький стон;
Кутила чуть бредет, работой утомлен.

В наряде розовом и призрачно-зеленом
Заря над Сеною с ее безлюдным лоном
Скользит медлительно, будя Париж, — и вот
Он инструменты вновь заботливо берет.

В бутылках в поздний час душа вина запела:
«В темнице из стекла меня сдавил сургуч,
Но песнь моя звучит и ввысь несется смело;
В ней обездоленным привет и теплый луч!

О, мне ль не знать того, как много капель пота
И света жгучего прольется на холмы,
Чтоб мне вдохнула жизнь тяжелая работа,
Чтоб я могла за все воздать из недр тюрьмы!

Мне веселей упасть, как в теплую могилу,
В гортань работника, разбитого трудом,
До срока юную растратившего силу,
Чем мерзнуть в погребе, как в склепе ледяном!

Чу — раздались опять воскресные припевы,
Надежда резвая щебечет вновь в груди,
Благослови ж и ты, бедняк, свои посевы
И, над столом склонясь, на локти припади;

В глазах твоей жены я загорюсь, играя,
У сына бледного зажгу огонь ланит,
И на борьбу с судьбой его струя живая,
Как благовония — атлета, вдохновит.

Я упаду в тебя амброзией священной;
Лишь Вечный Сеятель меня посеять мог,
Чтоб пламень творчества зажегся вдохновенный
И лепестки раскрыл божественный цветок!»

При свете красного, слепого фонаря,
Где пламя движется от ветра, чуть горя,
В предместье города, где в лабиринте сложном
Кишат толпы людей в предчувствии тревожном,

Тряпичник шествует, качая головой,
На стену, как поэт, путь направляя свой;
Пускай вокруг снуют в ночных тенях шпионы,
Он полон планами; он мудрые законы

Диктует царственно, он речи говорит;
Любовь к поверженным, гнев к сильным в нем горит:
Так под шатром небес он, радостный и бравый,
Проходит, упоен своей великой славой.

О вы, уставшие от горя и трудов,
Чьи спины сгорблены под бременем годов
И грудою тряпья, чья грудь в изнеможеньи —
О вы, огромного Парижа изверженье!

Куда лежит ваш путь? Вокруг — пары вина;
Их побелевшая в сраженьях седина,
Их пышные усы повисли, как знамены;
Им чудятся цветы, и арки, и колонны,

И крики радости, покрытые трубой,
И трепет солнечный, и барабанный бой,
Рев оглушительный и блеск слепящий оргий, —
В честь победителей народные восторги.

Так катит золото среди толпы людей
Вино, как сладостный Пактол[103], волной своей;
Вино, уста людей тебе возносят клики,
И ими правишь ты, как щедрые владыки.

Чтоб усыпить тоску, чтоб скуку утолить,
Чтоб в грудь отверженца луч радости пролить,
Бог создал сон; Вино ты, человек, прибавил
И сына Солнца в нем священного прославил!