* * *[41]
Жизнь — от корки и до корки
Перечитанная мной.
Поневоле станешь зорким
В этой мути ледяной.
По намеку, силуэту
Узнаю друзей во мгле.
Право, в этом нет секрета
На бесхитростной земле.
Ты — витанье в небе черном,
Бормотанье по ночам.
Ты — соперничество горным
Разговорчивым ключам.
Ты — полет стрелы каленой,
Откровенной сказки дар
И внезапно заземленный
Ослепительный удар,
Чтоб в его мгновенном свете
Открывались те черты,
Что держала жизнь в секрете
Под прикрытьем темноты.
На этой горной высоте
Еще остались камни те,
Где ветер высек имена,
Где ветер выбил письмена,
Которые прочел бы Бог,
Когда б читать умел и мог.
Синеглазенький ребенок,
Позабытый на скамье,
Невзначай упал спросонок
Прямо на спину свинье.
Но свинья посторонилась,
Отодвинулась быстрей
И не очень удивилась,
Зная здешних матерей.
Но, конечно, завизжала
И на помощь позвала:
И она детей рожала,
Тоже матерью была.
Ей ребенка было жалко,
И поэтому сейчас
По свинье гуляет палка
Благодарности от нас.
Все судачат с важным видом,
И разносится окрест:
Если Бог тебя не выдаст,
То свинья тебя не съест.
О, если б я в жизни был только туристом,
Разреженный воздух горы
Вдыхал бы, считая себя альпинистом,
Участником некой игры.
Но воздух усталое сердце ломает,
Гоня из предсердий последнюю кровь.
И мир, что меня хорошо понимает,
Щетинится, злобится вновь.
И горы, и лес сговорились заочно
До смерти, до гроба меня довести.
И малое счастье, как сердце, непрочно,
И близок конец пути…
Ты душу вывернешь до дна,
До помраченья света.
И сдачу даст тебе луна
Латунною монетой.
Увы, не каждому рабу,
Не дожидаясь гроба,
Дано испытывать судьбу —
А мы такие оба.
И мне, конечно, не найти
Пургой завеянные тропы,
Пургой закопанные трупы,
Потерянные пути…
Верьте, смерть не так жестока
От руки пурги.
Остановка кровотока —
Это пустяки…
Два журнальных мудреца
Жарким спором озабочены:
У героя нет лица,
Как же дать ему пощечину?
По долинам, по распадкам
Пишут письма куропатки.
Клинописный этот шрифт
Разобрал бы только Свифт.
Всю ночь мои портреты
Рисует мне река,
Когда луна при этом
Доверчиво близка.
Река способна литься
Без славы и следа,
Диплома живописца
Не зная никогда.
Расстегнут ворот шуба,
Надетой кое-как.
Мои кривятся губы,
Рассыпался табак.
Я нынче льда бледнее
В привычном забытьи.
И звезды мне роднее,
Чем близкие мои.
Какой небесной глубью
Я нынче завладел.
И где же самолюбью
И место и предел?
Оно в куски разбито,
Топталось неспроста.
Мучительного быта
Железная пята.
Из склеенных кусочков,
Оно — как жизнь моя —
В любой неловкой строчке,
Какую вывел я.
Житейские волненья,
И приступы тоски,
И птичьи песнопенья,
Сцепленные в стихи,
Где рифмы-шестеренки
Такой вращают вал,
Что с солнцем вперегонки
Кружиться заставлял.
Тяжелое вращенье
Болот, морей и скал,
Земли, — чьего прощенья
Я вовсе не искал,
Когда, опережая
Мои мечты и сны,
Вся жизнь, как жизнь чужая,
Видна со стороны.
Брожу, и нет границы
Моей ночной земли.
На ней ни я, ни птицы
Покоя не нашли.
Любой летящий рябчик
Приятней мне иных
Писателей и стряпчих,
И страшно молвить — книг.
И я своим занятьем
Навеки соблазнен:
Не вырасту из платья
Ребяческих времен.
И только в этом дело,
В бессонном этом сне,
Другого нет удела,
И нет покоя мне.
Каким считать недугом
Привычный этот бред?
Блистательным испугом,
Известным с детских лет.
Приклады, пули, плети,
Чужие кулаки —
Что пред ними эти
Наивные стихи?
Не жалей меня, Таня, не пугай моей славы,
От бумаги не отводи.
Слышишь — дрогнуло сердце, видишь — руки ослабли,
Останавливать погоди.
Я другим уж не буду, я и думать не смею,
Невозможного не захочу.
Или птицей пою, или камнем немею —
Мне любая судьба по плечу.
Эти письма — не бред, и не замок воздушный,
И не карточный домик мой.
Это крепость моя от людского бездушья,
Что построена нынче зимой.
Тают слабые снега,
Жжет их луч горячий,
Чтоб не вздумала пурга
Забрести на дачу.
Зарыдавшая метель
Как живая дышит,
Льет весеннюю капель
С разогретой крыши.
Только трудно мне понять
Нынешние были.
Звезды дальше от меня,
Чем когда-то были.
Из тьмы лесов, из топи блат
Встают каркасы рая.
Мы жидкий вязкий мармелад
Ногами попираем.
Нам слаще патоки оно,
Повидло здешней грязи.
Пускай в декабрьское окно
Сверкает безобразье.
Как новой сказки оборот
Ее преображенье.
Иных долгот, иных широт
Живое приближенье.
Боялись испокон
Бежавшие из ада
Темнеющих икон
Пронзительного взгляда.
Я знаю — ты не та,
Ты вовсе не икона,
Ты ходишь без креста,
И ты не ждешь поклона.
Как я, ты — жертва зла.
И все-таки награда,
Что жизнь приберегла
Вернувшимся из ада.
В болотах завязшие горы,
В подножиях гор — облака.
И серое, дымное море
В кольце голубого песка.
Я знал Гулливера потехи,
Березы и ели топча,
Рукой вырывая орехи
Из стиснутых лап кедрача.
Я рвал, наклоняясь, рябину
И гладил орлиных птенцов.
Столетние лиственниц спины
Сгибал я руками в кольцо.
И все это — чуткое ухо
Подгорной лесной тишины,
Метель тополиного пуха
И вьюга людской седины.
Все это (твердят мне) — не надо
Таежная тропка — узка,
Тайга — не предмет для баллады
И не матерьял для стиха…
В потемневшее безмолвье
Повергая шар земной,
Держит небо связку молний,
Узких молний за спиной.
Небеса не бессловесны —
Издавать способны крик,
Но никак не сложит песни
Громовой небес язык.
Это — только междометья,
Это — вопли, осердясь,
Чтоб, жарой наскучив летней,
Опрокинуть землю в грязь.
И совсем не музыкален,
Что ревет, гудит окрест,
Потрясая окна спален,
Шумовой такой оркестр.
