В этом случае «бедность» словаря и образного ряда, отказ от тропов – не только иконическое представление окружающего мира, но и неизбежное следствие конспективности такого рода записей. Отсюда же – анафоры, синтаксический параллелизм, перечислительная интонация. И, разумеется, характерный для Пуханова способ циклизации, а вернее даже «сериализации» текстов. Известны его продолжающиеся серии микрорассказов про одного мальчика, одну девочку, доброго и злого волшебников, про ксеноцефалов, марсиан и других аллегорических представителей нерасчленимого «мы», поэтическая серия про жителей ада. Наконец, соединяющая воедино многие черты пухановской поэтики серия с единым зачином «Ты помнишь, Алёша…» (естественно, отсылающим к хрестоматийному посвящению Константина Симонова Алексею Суркову); собранная в книгу «К Алёше» (2020), эта серия продолжилась и позже:
Ты помнишь, Алёша, как ходили в гости «посмотреть телевизор»?
Пили чай, разговаривали, смотрели телевизор.
Телевизор стоял на тумбочке – квадратный, с чёрным
вулканическим стеклом экрана.
Телевизор никогда не включали в розетку, мы просто смотрели
на него,
Говорили: какой хороший телевизор, научились делать
телевизоры проклятые капиталисты.
И незачем было его включать, только портить картину,
нарушать гармонию
и внутреннюю тишину.
Там сплошные пальба и убийства, двойники президента страны,
ложь политиков
и экономических аналитиков.
И так было нам хорошо посидеть посмотреть телевизор
в тишине.
В этой серии то, что есть и в других текстах Пуханова, эксплицировано благодаря принципу каталога: исчезнувшие реалии, чаще всего фантомные, воображаемые, предстают как элементы руинированной памяти, в основе которой – та или иная форма ложного сознания. Пуханов не случайно через внутренний диалог («горлумовский», по меткому выражению Оборина) с воображаемым собеседником (или воображаемым alter ego) систематизирует все эти обрывки фантазмов, тем самым демонстрируя саму природу ресентимента.
Сам Пуханов нашел для своего метода определение «прагмагерметика». Он говорит (в давнем интервью): «Поэзия в своем развитии дошла до уровня, когда понять смысл стихотворения невозможно без специальной университетской подготовки. Такое положение вещей вполне терпимо, живет же поэзия в западных университетах, не жалуется. Мне бы хотелось, чтобы через стихи мир становился понятнее человеку. Кроме поэзии, как мне кажется, больше некому примирить человека с ужасом бытия, с тайной смерти, с неизбежным уничтожением всего любимого и дорогого. Задача прагмагерметики – воспитать в человеке любовь к неизбежному. Религия, философия утратили навык перевода сути явлений на человеческую речь. Прагмагерметика – попытка вернуться к основам человеческой речи, способной давать имена вещам»[11]. Но если мир, по сути, предстает нечеловеческим, разрушенным, адским, то задачей поэта оказывается перевод нечеловеческого на человеческий язык:
Поговори со мной на языке собак.
Мне нравится язык собак.
На языке собак говорят в Сорбонне,
Пишут книги, иногда даже стихи.
А птичий язык забыт.
Поговори со мной, если хочешь,
На языке врага.
Это мой родной язык.
Если этот язык беден и убог, то это не может помешать учредительной, дейктической функции поэтического слова (кстати, не случайно у Пуханова множество метатекстов, связанных с осмыслением самой роли поэта). В этом утверждении мне видится разрешение многих вопросов, которые могут вызвать тексты Пуханова, в том числе и тот, что связан с неразрывным единством ранних и поздних его текстов, различных по способу отношения к «высокой» поэтической речи, но в равной степени нацеленных на переводческую установку. Иное дело, что переводить приходится в экстремальных условиях и обращаясь порой к весьма чудовищному материалу. Но когда почти невозможно привить «любовь к неизбежному», есть надежда хотя бы прийти к его пониманию.
Данила Давыдов
«Мать спутницы моей звали Еликанида…»
Мать спутницы моей звали Еликанида.
В юности был будущий я ономаст.
Мог стать профессором или пропасть,
Но не вышло, как видите, из меня ни того, ни другого.
Узнать успел я немного про имя собственное,
Но довольно мне было, чтобы не удивляться,
Что не встречаю более Климов, к примеру, иль Фролов,
Не встречаю даже уже Климовичей и Фроловичей,
Что было вполне бы форматно.
Так получается: есть имена, а людей нет к именам.
И безымянно стало и безлюдно в отечестве.
Знаю причину как ономаст, но не скажу.
Ономасты сами всё знают, неономаст не поймёт.
Очень любил бы я тихую мать моей спутницы
За имя одно её с редким узором судьбы.
Меня же зови Африкан.
Африкан Африканович я.
«Господь помиловал Россию и послал русскому принцу Матильду…»
Господь помиловал Россию и послал русскому принцу
Матильду,
Чтобы он отказался от царства,
Прожил долгую жизнь в любви, как и мечтал.
Но принц отверг счастливую судьбу и принял несчастную.
Женился на другой, взошёл на трон
И долго ждал сына.
Господь явил знание о будущей страшной судьбе России
Через наследника.
Знание, что кровь, пролитая однажды, уже не остановится.
От малой царапины на теле царевича потечёт кровавый
ручеёк,
Вольётся в реку, река в море, море в океан,
Океан русской крови.
«Герои произведений Чехова…»
Герои произведений Чехова
Пережили
три революции и Гражданскую войну,
Успели побыть героями молодого
Булгакова
И персонажами мутных Ильфа и Петрова,
Потом снова побыли героями умирающего Булгакова,
Прошли сталинские лагеря и фашистский плен,
Стали свидетелями разоблачения культа личности Сталина,
Застали полёт первого человека в космос.
Многие герои сумели пережить
своих великих бытописцев-насмешников,
Мужественно проходили этап за этапом
процессы унизительного расчеловечивания,
Но остались людьми.
Маленькими, слабыми, смешными,
Почти настоящими.
«Незадолго перед расстрелом Колчак простудился…»
Незадолго перед расстрелом Колчак простудился.
Кашель имел нервическую природу,
Отягощённую диссонансом
Сибирских морозов и жарких боёв Гражданской войны.
Кашель помог Колчаку сохранить лицо
на допросах чрезвычайки.
Естественные паузы давали сосредоточиться,
оставаться немногословным,
Неуклончивым и открытым.
Ибо господь посещает нас болезнями:
Кашлем, соплями, поносом,
Чтобы не оставалось сил бояться, врать,
красоваться перед врагом.
Кашель – абсорбент суетной речи.
Понос – во́ды
