Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91
На воротах для странников
Ты, что так долго шел один с самим собою,
О странник дорогой, будь гостем здесь - от зноя
Под нами отдохни. Смахни с усталых ног
Пыль гордостью твоей испытанных дорог
И снова стань таким, каким ты был, когда ты
Свой дом покинул, юностью богатый,
Боясь лишь одного - что поздно вышел в путь.
Заря умеет ласково прильнуть
И к светлым хижинам, и к сумрачным могилам,
И все утра для тех, кто знает вечер, милы.
Забудь и трудный путь, и темные леса,
И колкие шипы, и листьев голоса,
И пепел долгих дней, истлевших под руками.
Сними намокший плащ, тяжелый за плечами.
Сломай и посох свой и флягу, - или нет:
Отдай их тем, кто в жизнь ушли тебе вослед,
Кто по пустым полям и отмелям проходят
И след твоей ноги в сыром песке находят.
Молись, чтоб небо им звездами расцвело,
Затем, что вечер уж, хотя еще светло,
И пахнет теплотой дурманящей и влажной.
И свой привет пошли тем юным и отважным,
Что, не страшась путей, намеченных едва,
Уходят в жуткий час, когда кричит сова.
И осень и зима равно суровы к нищим,
Что бродят по дорогам и кладбищам,
Напрасно пробуя разжалобить людей.
Мы стынем и дрожим от ветра и дождей,
От стужи мерзнем мы, закутавшись в лохмотья,
И лают псы на нас из каждой подворотни,
Прохожие в лесу боятся встретить нас.
А мы добры меж тем, затем, что мы не раз
Зеленых тростников слыхали в ветре пенье
И в небе стольких звезд видали пробужденье
И гибель стольких солнц тяжелых в бездне вод.
Бродя среди камней, мы не находим тот,
Что стать бы смог для нас камином иль порогом.
Шипы нас стерегут и ранят по дорогам.
Изнеможенные, идем во тьму из тьмы,
Из всех отверженных - отверженные мы.
И ты, о город злой, напыщенный и сытый,
Купцу, наложнице и воину открытый,
Нам в злобной гордости ты закрываешь вход
Железом и свинцом окованных ворот.
Будь проклят: уходя, тебе мы кинем с бранью
Хлеб твоего скупого подаянья.
А где-то есть певучий Лангедок,
Поля и рощи Франции веселой,
Где в солнце тонет каждый городок
И в виноградниках зеленых села.
И есть Марсель, где воздух чист морской,
И есть Париж, мудрец с душой гамена,
И Тараскон, где в день счастливый свой
Нам рассказал Додэ про Тартарена.
И остров есть, что осиял Шекспир,
Где Диккенс улыбался сквозь туманы,
Пока в Сибири длился снежный пир
И в глубь Сахары плыли караваны.
О, милый мир! О, виноградный сад,
Сходящие смеющиеся пары!
Благословен да будет виноград -
Осенний плод весеннего пожара!
В горах, среди утесов и снегов,
Откуда жизнь людская не видна нам,
На небе выступает из тумана
Сосновый сруб, убежище орлов.
Пока метель наносит свой покров
И в черном гневе мечутся бураны,
Мы здесь играем в кости, варим плов
И допиваем не спеша стаканы.
Когда-то, - так нам говорит поэт, -
В такую ночь здесь отдыхал Манфред,
Чтоб снова в бой вступить с Непобедимым.
Так мы, - лишь день проснется молодой, -
Уйдем в свой путь по пропастям и льдинам,
Чтоб в кости перекинуться с судьбой.
В полдневный час, в день сбора винограда
Ее он встретил. Торопя мула,
Она обратно ехала из сада,
Свежа, как сад, как счастье - весела.
И он спросил: «Какая бы награда
Тебя приворожить ко мне могла?»
Она ж в ответ: «Свети с утра лампаду
Киприде доброй». - Хлыст свой подняла,
Ударила мула с веселым криком,
И тот, смешно прижавши уши, мигом
Умчал ее. Лишь вьется пыль, как дым.
А он стоял, - лишь сердце билось, радо, -
И молвил: «Хорошо быть молодым
В полдневный час, в день сбора винограда».
Розы покрыли, как снег, наше брачное ложе. Киприда
С цоколя радостный наш благословляет союз.
Мы принесем ей дары: золотистые, сладкие смоквы,
Спелый, сквозной виноград и молодых голубей.
Солнце утонет в волнах. Лепестки ароматнее станут.
Руки касаются рук, уст ожидают уста.
Дай же, богиня, нам быть совершенными в нежности нашей,
В благословенную ночь мудрого сына зачать.
И день окончился той желтою луною,
Что медленно плывет меж тонких тополей,
В то время как еще доносится порою
Шуршанье тростника и запах трав с полей.
Могли ли думать мы, когда дорогой длинной
Изнеможенные, брели рука в руке,
Могли ли думать мы, когда в степи пустынной
Мы оставляли след кровавый на песке,
Могли ли думать мы, когда любовь, как пламя,
Нас обреченностью мучительною жгла,
Когда погас в руках огонь, хранимый нами,
Что станет к вечеру легка его зола?!
И этот долгий день, что отошел к покою
И веет шорохом и запахом с полей,
Окончится для нас той желтою луною,
Что медленно плывет меж тонких тополей…
Безумно сказочно, мучительно светло
Мне кажется всегда все то, что мной любимо.
Д. Кленовский
«Последний акмеист», «последний царскосел», «последний поэт серебряного века» - так называли Д.И.Кленовского современники, собратья по перу. Говоря о его поэзии, критики прежде всего отмечали ее глубину и цельность миросозерцания, некоторые даже упрекали в приверженности одной теме. Сам Кленовский считал это скорее достоинством и с явной обидой писал Маркову 12 мая 1959 года:
«Вы называете меня поэтом одной темы и делаете это словно бы и не в порицание, но все-таки слегка в укор. Так же высказался и Моршен, которому хочется от меня “большего разнообразия”. При оценке поэзии (именно поэзии!) это очень распространенный критический упрек, который меня всегда удручает. Как будто большинство наших поэтов не были поэтами одной темы! А если тема так объемиста, что она охватывает все то, чем дышит человек - его отношение к жизни, смерти, Богу, вселенной, - то чем же плоха эта “одна” тема?»[5].
Этой теме Кленовский остался верен до последних дней своей жизни. Любовь ко всему сущему на земле и на небе, радость жизни и противостояние всем невзгодам, терпение и терпимость, удивление и восхищение тайнами бытия и желание познать эти тайны - вот самое главное в поэзии Кленовского. Все это он хотел донести до своих читателей, желая, чтобы и они горячо полюбили все сущее и за краткий срок, отпущенный нам на земле, насладились всеми богатствами прекрасного мира.
Надо успеть насмотреться, налюбоваться, наслушаться и надышаться, пока мы «здесь», а «там» все таинственно и не ясно, что нас ждет.
Мы стоим перед загадкой:
Что свершится с нами «там»?
Горько будет или сладко
После нашей смерти нам?
Может попросту не будет
После смерти ничего
И напрасно снится людям
Неземное торжество!..
Любите мир, каждую былинку в нем, каждую секунду бытия, как я, горячо и нежно, - как бы говорит в своей поэзии Кленовский:
Нежность душная сердце жмет
Ко всему, что живет и дышит
Норы роет и гнезда вьет,
Плод лелеет и лист колышет
Так и взял бы весь мир себе
Крепко к сердцу прижал ликуя!..
Любовь ко всему сущему на земле привили ему, наверное, родители, в первую очередь мать, Вера Николаевна, дочь архитектора Николая Федоровича Беккера, художница-акварелистка, но также и отец, художник-пейзажист, академик живописи Иосиф Евстафьевич Крачковский. Дмитрий родился 24 сентября 1892 года в Петербурге и был единственным ребенком в семье. Его, конечно, баловали и потакали ему во всех затеях. Мать писала стихи и детские повести, сама же их иллюстрировала и развлекала сына. «В такой обстановке во мне рано развился интерес к искусству вообще и к поэзии в особенности»[6], - вспоминал Д.Кленовский. В пять лет он уже начал писать стихи. С 6–7 лет «издавал» свои рукописные журналы, которые заполнялись стихами, повестями, рисунками - все собственного сочинения. Мать умело поощряла это занятие, не надоедавшее Дмитрию до 16–17 лет. Не по годам развитой ребенок очень рано начал читать Жуковского, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Грибоедова. «Страстную любовь к Пушкину и Лермонтову я пронес с детских лет через всю мою жизнь»[7] - говорил он. К 10–12 годам он познакомился с творчеством Апухтина, Надсона, Гончарова, Тургенева, Льва Толстого, Ал.К.Толстого, Фета, Бунина. Стихи Бальмонта, Брюсова, Блока узнал позже, уже в студенческие годы, тут сказались консервативные взгляды родителей. Большую роль в литературном воспитании Кленовского сыграла и Франция, куда они часто и надолго уезжали всей семьей. В совершенстве зная французский язык, он зачитывался французской литературой, самым любимым поэтом был Анри де Ренье.
Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91
