С 1921 года моего творчества, о котором Вы, м<ожет> б<ыть>, и помните, утекло много воды и случился со мною глубокий перелом. Я впал в мистику, потому что нельзя было не впасть, если вам показывают извне оккультные вещи. Если неожиданно в глаза сверкает внешнее солнце и взрывы сопровождаются перестройкой миросозерцания. Я был там, где для того, чтобы понять, надо «дотронуться», а после того вдруг узнал, что такое вера. Но узнал несовершенно. Сразу с уклоном в церковность. И целый год я жил в самой узкой церковности, соприкасающейся с неумолимым аскетизмом. Тогда моим руководством были: «О подражании Христу»[158] и монах Евагрий (Добротолюбие т. I). Но я истощил себя, ибо было и рано, во-первых, и в «миру» производить над собою такие опыты было опасно. Тогда я перешел к отчаянью – «унынию». А после, осенью, со мною случилось удивительное явление, о котором я после читал и которое случалось с другими, но в более сильной степени, чем у меня. Выражается оно внезапностью прихода, светом (не дневным), озаряющим всё окружающее для субъекта (даже ночью), и особым миросозерцанием, справедливо называемым некоторыми «космическим сознанием»[159]. Я переживал это несовершенно, в форме некоего экстаза, и длилось это состояние, иногда доходя до мучительного, месяца три. С тех пор я успокоился. Правда, изучал таро и Бhагават Гиту, но уже не беспокоен, как раньше, не ищу «истины» или «мудрости», и, когда стали получаться малые медиумические явления (поблескивания и пр.), я бросил практику Раджа Иоги. Все эти переживания шли параллельно творчеству. Я вел как бы дневник стихами. Этот дневник (1921-1925) я назвал «Книга Книг». Отрывки из него как образцы моего письма я привожу ниже. Здесь я разрабатывал почти исключительно ямб. Занимался я довольно много теорией стихотворчества, хотя и не могу последовательно работать над собой в этой области. Мне кажется, что русское стихотворчество находится в своем детском периоде. Содержания много, много пережито во всех областях, а средств выражения почти нет. Взять хотя бы музыкальное ударение (о нем забыли, а Крылов им пользовался, и у Лермонтова: скажи-ка, дядя, ведь недаром и т.д.) или ударяемые гласные, как у Блока: идут, идут испуганные тучи. Или разве исчерпаны все тонические размеры ямбическою и дактилическою строкою, да и многое, очень многое, включая силлабическую систему, почему-то считающуюся недостойной русского языка.
Теперь я перестал писать лирику. Я случайно напал в прошлом году на особую форму стихосложения (очень подвижная, пластичная) и разрабатываю ее.
Меня удручает оторванность от остальной жизни. Кроме маленького лит<ературного> кружка «Четки», существующего у нас, я ничего не вижу. Есть у нас, правда, своя поэтическая студия, издаются рукописные журналы. Я смотрю на это серьезно: – все-таки жизнь не глохнет и даже в таких условиях пробивается маленьким ручейком.
Я был бы рад, если бы Вы приняли меня в число скитников, и, конечно, сделал бы всё для общей работы, что только могу и умею.
Ниже я привожу несколько своих пьесок из «Книги Книг».
Адрес мой: Pologne Ostróg Woł. al. Mickiewicza № 61 Gomolicki.
Остаюсь с совершенным почтением
уважающий Вас
Лев Гомолицкий.
22/II/1926 г.
P.S. «Книга Книг» включает стихотворения 1921-1924 г.г. и несколько 1920 года, и 1925 одно. Всего 185 пьес, из которых 11 больших (не знаю как назвать – они своебразны, ни поэмами, ни рассказами рука не поднимается окрестить) и одна драма в 3х актах стихами[160].
Л.Г.
На олове небес сверкали письмена, за дальний лес
спустилось солнце в тучи – в его лучах как зо-
лото листва, и те лучи как золото горючи.
Твоя нога ступила на поля.
Рукой поспешной панцырь одеваю, ногой пос-
пешною ищу я стремена, Тебе навстречу смело
выезжаю.
Чаканится на небе каждый лист...
Мое копье Твой нежный взор встречает.
В траве густой источник свежий чист; ру-
ка копье в источник тот бросает.
Ты, улыбаясь, панцырь снял с меня, со сладкой
речью рядом сел со мною и вдаль глядел, в ту
даль мечтой маня, меня касаясь смуглою рукою.
1922 г.
На полпути я посох отложил и в сумерках шеп-
чу, склонясь, молитву:
«Помилуй, Господи, и дай мне новых сил, благо-
слови на подвиг и на битву.
«Я – оглашенный: в мраке видел свет, в под-
вале душном ветер пил из щели. Но сколько
надо сил, борьбы и лет, чтоб стены пали, пали и
истлели!»
И мне ответный голос Твой звучит:
«Ты волю Мне вручил, огнем сгорая. Вот Я даю
копье тебе и щит, и на борьбу тебя благословляю».
Мне Гамаюн поет лесные песни, целует Дре-
ма веки, ворожа; за сказкой сказку слаще и чудесней
в дупле бормочет старая сова.
Прилег на грудь прекраснейшей Утехи. Мне че-
шет волосы Утеха и смешит, льет мед в уста,
бросает в рот орехи. Мой звонкий щит в густой
траве забыт.
Но видно мне чья шерсть между корнями, чьи лапы
свесились к костру для страшных чар, чей смех
звучит над спящими ушами, кто сторожит ча-
сами мой кошмар.
И знаю я чего он ожидает: в последний миг
он явится ко мне... И вот унынье сердце разрывает,
и от него бросаюсь я к мечте.
О Господи! Как кратко радость была! как сладко
там, куда меня зовешь! Но бросить лес, мед вып-
леснуть... где сила? А Ты на бой и в холод злой
ведешь.
Под взгляд твоих очей я подхожу в печали. Что
ты такое, Жизнь? Ряд безвозвратных лет? Твои
сосцы нас горечью питали и ты была для нас скупа на свет.
...Пир гаснет свадебный. Восторженной рукою ведет
невесту бережный жених, и взор ее склонен в огне
слезою, и шаг ее и трепетен и тих....
...Опасливо на вечер озираясь, старик считает
звонкие кружки, вотще ссыпает, страстью задыхаясь,
рукой дрожащей в тонкие мешки...
...С улыбкой алой гордостью дрожащей, смиряет муж
горячего коня, сверкает саблей звонкой и разящей...
Но жизнь спешит не в блеске, не звеня.
Гроб приготовлен, вырыта могила и точит
крест привычная рука. Чья первая бессильной станет
сила, чьи первые закроются глаза? Любовь ли юноши
отсрочит миг расплаты, богатством ли подку-
пит жизнь старик, и защитит ли блещущие ла-
ты, и защитит ли плач и дикий крик!...
Я подхожу к тебе в глухой печали, ты мне даешь
печальный свиток лет. Твои уста мои лета счита-
ли, и в свитке лет не предреченных нет.
Увы рожденному в мучениях женою! Зачем, неопыт-
ный, свой дух я усыпил; и дух мой спал, повитый
черной мглою, и видел сон, а мнилось мне – я жил...
XII.1922
Дни бегут точно быстрые серны; их глаза так
печально темны...
Как на лошадь не вскочишь на серну, не оденешь
на серну узды.
Но то был год борений и прозрений, по капле
пил источник мутный сил. Опали руки нынче без
движенья и ни о чем я нынче не просил...
К себе прислушаться, как слушает в пус-
тыне араб к песку припавший часовой; к себе
прислушаться, где в чуткой паутине насторожил-
ся кто-то неземной.
Ногой ощупать пыльные дороги, как при покуп-
ке – мускулы раба... Но как устали медленные ноги –
их утомила долгая борьба.
Нет; нынче лечь, вдоль тела бросить руки, закрыть
глаза под быстрый бег минут. Пускай текут
вокруг чужие муки, чужие дни пускай вокруг текут.
Когда за прошлое наказывал меня,– за что теперь
испытываешь силы? Вот не сдержу я нынче жеребца –
паду во тьму!
Мне нынче дни постылы! Дни серебристые от
скошенных полей, до облаков и неба голубого! Взгляд
потемненный страстью все темней, и в песне смут-
ной нет для вас ни слова.
Кто ослепил меня? Кто злой направил стрелы
в мои глаза возлюбленные дня? Он холил их, когда
горели смело, и низводил на ложе из огня.
Кто ослепил меня! Лавиной грозной снега сорва-
лась тьма густая на меня, и взвился вихрь и дрогну-
ла земля... и в громе тонет крик чуть слышный:
Эга...
1923
