— И затухаешь быстро. Меня это устраивает. Пантера — это по моей части. Я воевал на «пантере», я все знаю об этих «зверушках». При чем здесь ты? — он повернул ее к себе спиной, обнимая за талию, целовал ее висок. — А ты еще что-то говорила Шлетту на Балатоне о том, что верность мужчин — эта химера. Даже Зигурд знает, при чем здесь ты. Даже она поняла без слов, хотя видела тебя пару раз когда-то еще до войны. Она поняла, откуда ветер дует, куда меня так тянет. Я сказал ей, что ты погибла, я сам так думал, и она успокоилась. А ты была жива, носила мое кольцо, спала все с тем же адъютантом, что в Арденнах, — его руки скользнули с талии наверх, сминая гипюр, — и это все длилось ни много ни мало почти десять лет. Все время, что я находился в тюрьме, где, кстати, твой адъютант в отличие даже от своего шефа Отто Скорцени вообще ни одного дня не был, сразу устроился конспиративно.
— Ему приказали…
— Это неважно. Он десять лет был твоим любовником. Этого ему, я надеюсь, никто не приказывал? Или это одно из последних распоряжений рейхсфюрера перед тем, как он покончил с собой? — он наклонился вперед, заглядывая ей в лицо. — Сомневаюсь. Ты отлично знала, что я нахожусь в тюрьме, и не дала о себе знать. Ради детей — весьма благородное оправдание. И никакой верности, все, что было, в пропасть, туда же, куда и рейх. Она все решила за меня. Она решила, что так проще. А что же Отто? Он, оказывается, так и не узнал, что мы решили с тобой быть вместе. Так и скрылся конспиративно, ничего не узнав. И я так понимаю, ничего не знает до сих пор. И наверняка приезжает к тебе частенько, считая тебя своей женой и оставаясь в полном неведении относительно твоей краткосрочной прогулки на Балатоне. Все это очень интересно, Мари. Джилл права, ты настоящая разведчица.
— Что касается Отто, — она резко отстранилась от него, глядя вниз, на море. — То за все эти годы он приезжал раза три или четыре. Я вообще не могу к нему поехать. И он действительно ничего не знает до сих пор. А для чего? По-моему, и так все ясно. Ты хочешь взять назад свое кольцо? — она повернулась к нему и протянула руку. — Снимай сам, как и надевал. Я не могу, — голос ее дрогнул, она отвернулась.
Он поднес ее руку к губам, поцеловал пальцы.
— Нет, Мари, я этого не хочу. Я не для этого сюда приехал. Джилл сказала, ты одна, но как только я вошел сегодня и увидел тебя, — он снова привлек ее к себе, — я понял, нет, она не одна, ей просто не позволят быть одной. Кто-нибудь обязательно вертится вокруг, как в Берлине, как в Арденнах, как везде и всегда. И мне легче знать, что ты жива, хотя и изменяешь мне, чем думать о том, что тебя убили и тебя давно уже нет на свете.
— В чем ты упрекаешь меня? — она опустила голову ему на плечо. — В том, что я сохранила твою семью, которая поддерживала тебя в самое трудное время? В том, что женщина, которая перенесла все лишения войны и послевоенного времени, пережила, что ее мужа приговорили к смерти, дождалась его наконец? Что дети увидели отца? Я спросила себя: что бы я чувствовала на ее месте, если бы мой муж, которого я любила, которому вырастила детей, которого поддерживала, как только могла, в несчастье, вернулся не ко мне, а к другой женщине, пусть знаменитой, красивой, богатой. Я чувствовала бы себя ужасно, я бы считала это несправедливым. И, несмотря на то, что я и знаменита, и красива, и богата, была и есть, мне приходилось бывать на этом месте не один раз. Это сильный удар, смертельный. Я знаю силу любви и красоты, и свою силу я тоже знаю. Я могла бы сделать так, чтобы всего этого не было. Но это было бы не по-человечески. Другое дело, — она отстранилась, и снова отойдя к окну, оперлась руками на подоконник, легкий бриз шевелил длинные темные локоны, — что, встретившись, пожив еще какое-то время, вы поняли, насколько изменились, что вас больше разделяет, чем объединяет. Но это уже не по моей вине. Я получила все, чтобы жить спокойно, и я жила. И я не могу сказать, что эта жизнь была счастливой. Я могла бы и не говорить, что я встречалась с Раухом. Могла бы сказать, что ждала тебя, но ты бы мне не поверил, не поверил бы в душе. Я не ждала. Я решила не ждать и не напоминать о себе. Ради твоего же покоя и благополучия. Страданий было и так достаточно. Я никогда не отрекаюсь от того, что делала. Да, мы встречались с Фрицем в Вене. Он был моим любовником. Я говорю об этом, чтобы не было упреков. Да, я не сказала Скорцени до сих пор о нашей любви. Зачем? Ему все это уже не интересно. И мне тоже, что важнее. Вальтер умер. О чем еще ты меня спросишь? Что ты еще мне скажешь? — она повернулась, в ее глазах блестели слезы. — Поцелуи, объятия, но этого разговора было не избежать. И это тот разговор, который подо всем подведет черту. А лгать я не буду, я никогда не лгала. Всех этих разговоров мне хватило с Отто. Тебе я скажу так же, как ему: да, я такая. Другой не буду. Не нравится, ищите кого-нибудь получше, возвращайтесь в семью. Не трогайте меня.
— Я знаю, что ты ходатайствовала о нашей судьбе перед Черчиллем, — он подошел, с нежностью обнял за плечи. — Его советы и помощь сыграли решающую роль.
— Опять сказала Джилл? — она не повернулась, у горизонта море отливало алым, и она неотрывно смотрела на эту полосу.
— Она сказала, что ты не скажешь.
— Да, это так. Ходатайствовала, но говорить не собиралась. Моя дочь сказала тебе правду, — добавила через мгновение, все также глядя вдаль. — Не о Черчилле, обо мне. Я действительно была одна. Как была одна в Берлине, пока мы не встретились в Арденнах. Никто не заменил мне твоего тепла, твоих прикосновений, твоей ласки. Сердце мое было пусто. Я приняла решение не напоминать о себе, но мне было очень нелегко это сделать. Я заставила себя, и осталась одна, хотя все они были, это верно. Но пустоту ничем не заполнишь, пустота — что может быть ужасней? Джилл говорила, что она ощущает пустоту после смерти Ральфа. Я чувствовала ее так же остро, отказавшись от собственного счастья. И плакала, и мучилась, все было так, никто мета не успокоил, пока ты не переступил этот порог. Скажешь, чтобы я больше не виделась с Фрицем? — чуть повернув голову, она посмотрела на него.
— Не скажу, — он еще теснее прижал ее к себе. — И упрекать тебя не стану больше. Сама прими решение, ладно? Я говорил тебе на Балатоне и скажу сейчас: я тебя ни с кем делить не буду. Ни с самим Скорцени, ни с его адъютантами. Это исключено, Эсмеральда. Все остальные вздыхатели отменяются.
— Делить и не придется, я согласна, — закинув голову, она с нежностью провела рукой по его волосам. — Только мне тебя, с твоей женой.
— Это недолго, — он вдруг помрачнел, разжав руки, встал рядом, глядя перед собой. — Зигурд тяжело больна. У нее рак. Так что скоро все решится само собой. Это неизлечимо.
