Наступило наконец время церемонии. Я спустилась в церковь, бледная, взволнованная, более беспокойная, чем обыкновенно. Отец, мать, брат, соседка с виа Фраттина, навещавшая меня незадолго до того, другие друзья нашей семьи собрались в церкви; туда же сошлись жители ближайших деревень, куда дошел слух о том, что я красива; говорят, что красивая жертва более угодна Богу. Служба началась.
Я от всей души молила о том, чтобы она поскорее кончилась, потому что его не было в церкви, а я чувствовала, что, когда его нет, я способна сделать свободный выбор. Священник обратился ко мне, указывая на Христа, которому я собиралась себя посвятить, я уже тянула руки к тому единственному Спасителю, который есть у человека, как вдруг уже привычная дрожь охватила все мое существо, и я поняла, что он уже близко; я почувствовала стеснение в груди, я уже знала, что он на паперти, и против воли отвела глаза от алтаря, несмотря на все мои усилия остаться верной Христу, и устремила взгляд в противоположную сторону.
Мой преследователь стоял у кафедры и пристальнее, чем когда-либо, смотрел на меня.
С этой минуты я всецело ему принадлежала: для меня больше не существовали ни служба, ни церемония, ни молитвы.
Мне задавали требуемые обрядом вопросы — я не отвечала. Помню, что кто-то потянул меня за руку: она болталась как неживая. Мне показали ножницы, зловеще блеснувшие в луче солнца, — я не дрогнула. Спустя мгновение я почувствовала, как холодный металл коснулся моей шеи; я услыхала, как сталь заскрежетала у меня в волосах.
Тут силы оставили меня; мне показалось, что моя душа покинула тело и полетела к нему; я навзничь упала на каменные плиты, но не так, как теряют сознание, а словно объятая сном. Сначала я услышала сильный шум, а потом стала глухой, немой, бесчувственной. Церемония была прервана.
Принцесса сочувственно сложила руки.
— В этом страшном событии нетрудно усмотреть вмешательство врага Господа и рода человеческого, не правда ли? — вскричала Лоренца.
— Будьте осторожны, бедная женщина. Мне кажется, вы склонны приписывать чуду то, что в действительности не что иное, как человеческая слабость, — проговорила принцесса с оттенком сострадания, — увидав этого человека, вы потеряли сознание, только и всего. Продолжайте.
— Ваше высочество! Не говорите так! — вскричала Лоренца. Прошу вас, по крайней мере, выслушать все до конца, прежде чем выносить решение. Вы говорите, в этом нет ничего необычного? — спросила она. — Но тогда бы я пришла в себя, не правда ли? Через десять, пятнадцать минут, через час, наконец, после обморока! Я бы нашла поддержку у сестер, я бы воспрянула духом, не так ли?
— Разумеется, — согласилась принцесса Луиза, — верно, так все и произошло?
— Ваше высочество! — заговорила Лоренца глухо и скороговоркой. — Когда я пришла в чувство, была ночь. Резкие, порывистые движения, продолжавшиеся в течение нескольких минут, окончательно привели меня в чувство. Спустя несколько минут я почувствовала утомление. Я подняла голову в надежде увидеть свод часовни или занавески в своей келье… Я увидала скалы, деревья, облака. Я почувствовала на своем лице чье-то дыхание и подумала, что около меня хлопочет сестра-сиделка; я хотела ее поблагодарить… Ваше высочество! Моя голова покоилась на груди мужчины, и этим мужчиной оказался мой преследователь. Я осмотрела и ощупала себя, желая убедиться в том, жива я или брежу. Из моей груди вырвался крик: я была вся в белом, а на голове был венец из белых роз, как у невесты или покойницы.
Принцесса вскрикнула, Лоренца уронила голову на руки.
— На следующий день, — продолжала, рыдая, Лоренца, — я узнала, что была среда. Значит, я трое суток пробыла без сознания и не знаю, что за это время со мной произошло.
Наступило глубокое молчание. Одна из женщин предавалась мучительным размышлениям, другая была потрясена рассказом, что вполне понятно.
Принцесса Луиза первой нарушила молчание.
— А вы ничего не предпринимали для того, чтобы облегчить это похищение?
— Ничего, ваше высочество.
— И не знаете, как вышли из монастыря?
— Не знаю.
— Да ведь монастырь запирается, охраняется, на окнах решетки, стены почти неприступны, привратница не выпускает ключи из рук. В Италии эти правила соблюдаются еще строже, чем во Франции.
— Что я могу вам ответить, ваше высочество, если с той минуты я тщетно пытаюсь пробудить свои воспоминания? Я теряюсь в догадках.
— Но вы упрекали его в похищении?
— Конечно.
— Что он вам сказал в свое оправдание?
— Что любит меня.
— Что вы ответили?
— Что я его боюсь.
— Так вы его не любили?
— О нет, что вы!
— Вы в этом были уверены?
— Ваше высочество! Я испытывала к этому человеку странное чувство. Как только он оказывался рядом, я переставала быть самой собой, становилась его вторым «я»; чего хочет он, того хочу и я; он приказывает — я исполняю; моя душа обессилела, мой разум лишился воли: этот человек одним взглядом способен меня усмирить, заворожить. Он словно вкладывает в меня мысли, которые никогда не приходили мне в голову, или будто извлекает на свет то, что до тех пор было глубоко скрыто от меня самой и о чем я даже не догадывалась. Вы сами видите, ваше высочество, что здесь не обошлось без колдовства.
— Это, во всяком случае, странно, если только речь не идет о чем-то сверхъестественном, — согласилась принцесса. — Но как же вы после всего случившегося жили с этим господином?
— Он был ко мне очень нежен, искренне привязался…
— Может быть, это испорченный человек?
— Я так не думаю; в его манере выражаться есть что-то от апостола.
— Признайтесь, что вы его любите.
— Нет, нет, ваше высочество, — с болезненной решимостью отвечала молодая женщина, — нет, я его не люблю.
— Но тогда вы должны были бежать, обратиться к властям, связаться с родителями.
— Ваше высочество, он так за мною следил, что я не могла убежать.
— Отчего же вы не написали?
— По дороге мы всегда останавливались в домах, которые, вероятно, ему принадлежали, там все повиновались только ему. Я не раз просила подать мне бумагу, перо и чернила, однако те, к кому я обращалась с этой просьбой, были им предуведомлены: никто ни разу так мне и не ответил.
— А как вы путешествовали?
— Сначала в почтовой карете. А в Милане мы пересели в экипаж, напоминавший скорее дом на колесах. В нем мы и продолжали путь.
— Неужели он никогда не оставлял вас одну?
— Случалось, он подходил ко мне и приказывал: «Спите!» Я засыпала, а просыпалась, только когда он снова был рядом.
