Армия пыталась уснуть. Некоторые преуспели в этом, другие слушали, как дождь барабанит по парусине палатки, как совы ухают в долинах, а с холмов доносится вой волков, тревожа лошадей. Плакали дети, но матери их успокоили.
Спустя час после полуночи дождь прекратился, и медленно, рваными кусками, очистилось небо. Впервые за неделю показались звезды. Ветер был все еще холодным, заставляя дрожать часовых, которые смотрели во тьму и мечтали об утре.
Горны пробудили армию, когда звезды все еще ярко мерцали в небе. Завтрак был холодным. Палатки собрали и свернули. Солдаты ворчали, дрожали и благодарили Бога, что хотя бы не льет. Им хватит и тех неприятностей, что ждут их сегодня.
Капитан Д’Алембор, пробираясь через грязь и высокую траву с кружкой чая в руке, кричал в темноту, ища свою роту. Голос сержанта Харпера ответил ему.
Капитан стоял, дрожа, над небольшим костром.
— Слава Богу, не идет дождь.
— Да. — Харпер казался довольным.
— Полковник говорит, что это так.
— Мог бы приказать ему закончиться. — Огромный сержант скатывал свое одеяло. Южный Эссекс совершал поход без палаток.
Капитан Д’Алембор, который никогда не участвовал в настоящем сражении, был возбужден.
— Они считают, что французы ждут за холмами.
— Но невдалеке, а? — Харпер рассмеялся. — Значит, будет сражение, да?
— Так они говорят.
— Со всем удовольствием, сэр. Это подходящий день для битвы, если не будет дождя.
— Я уверен, что мы покажем себя с лучшей стороны, сержант.
— Мы всегда так делаем, сэр. — Харпер привязал одеяло к ранцу. — Фарелл! — От крика Харпера Д’Алембор подскочил.
— Сержант? — донесся жалобный голос из темноты.
— Вставай, ты, протестантский ублюдок! Нас ждет сражение, мы будем драться!
Некоторые солдаты смеялись, некоторые стонали. Харпер усмехнулся успокоительно капитану Д’Алембору.
— Парни будут в порядке, сэр, не сомневайтесь.
Капитан Д’Алембор, что весьма понятно, сомневался, будет ли в порядке он сам. Он улыбнулся.
— Допьете чай, сержант?
— Вы — джентльмен, сэр, воистину так. Благодарю вас. — Харпер наклонил кружку и проглотил то, что оставалось, в три больших глотка. — Вы держите пари, сэр?
— Я — да.
— У меня такое чувство, что мы увидим старого друга сегодня. — Сержант сказал это просто, совершенно уверенным голосом.
Капитан Д’Алембор, который привык доверять сержанту Харперу, вздохнул. Он знал, что ирландец никогда не принимал смерть Шарпа, и капитан боялся того, что случится, когда Харперу станет ясно, что майор действительно мертв. Ходили слухи, что до того, как он встретил Шарпа, Харпер был самым недисциплинированным солдатом в армии, и Д’Алембор боялся, что он станет таким снова. Офицер осторожно подбирал слова. Это был первый раз, когда Харпер заговорил о Шарпе после казни, и Д’Алембор не хотел слишком резко разбивать надежды ирландца.
— Что, если вы не увидите его, сержант?
— Я думал об этом, так что увижу, сэр. — Харпер ударом кулака посадил на место свой кивер. Изабелла куталась в одеяло возле него. Харпер улыбнулся. — Не может быть, чтобы Носатый повесил его — не после того, как Шарп спас ему жизнь, сэр. И никаким образом лягушатники не могли убить его, стало быть, он должен быть живой. Он вернется, сэр, и если мы идем сражаться, то там он и будет. Фунт говорит, что я прав.
Д’Алембор усмехнулся.
— У вас нет фунта.
— Сегодня вечером будет, однако. Фарелл! Ты, языческий ублюдок! Вставай! — Харпер оглянулся на офицера. — Фунт?
— Вам нужны деньги, Харп. Вы женитесь.
— Христос! Не говорите об этом. — Харпер казался мрачным. — Я все-таки ставлю фунт, сэр.
— Я принимаю.
В долине пела труба. В темноте тысячи солдат строились. Позади у них был эпический поход через горы, и за следующим холмом — Витория.
Они отправились в путь на рассвете, колонны разъединились снова, но все двигались в восточном направлении, двигались на врага. Колоны шли через туманные долины, шли к Витории, шли к сокровищам империи и собирались сражаться.
Дождь, наконец, прекратился, и на рассвете в понедельник, 21-го июня 1813 года ослепительное солнце пускало золотые стрелы вдоль долины Памплоны, отражаясь от шпилей Витории, и слепило глаза немногих британских всадников, которые поднялись на холмы к западу от города.
Они не могли видеть ничего во французском расположении ниже них. Широкая долина, в которой стояла Витория, была покрыта туманом — туманом, который стал еще гуще от дымов бесчисленных походных костров. Всадники дозора, казалось, были одни в этом диком, великолепном пейзаже.
Небо было бесконечно ясно. Долины скрыты туманом, восток сиял огнем восходящего солнца, а на севере и на юге британские всадники могли видеть протянувшиеся горные хребты, четко, как на гравюре, обрисованные на фоне бледного неба. После стольких дней дождей и низкой облачности казалось почти неприличным сражаться в такой день, как этот. И все же сражаться придется, потому что по воле маршала Журдена и генерала Веллингтона сто сорок тысяч солдат пришли в эту туманную равнину, над которой, как странный остров в Белом море, выступали шпили собора Витории, позолоченные солнцем.
С запада, по долинам, которые были укрыты клочьями редеющего тумана и полумраком, совершала марш британская армия. Солдаты еще не согрелись после ночи, и лишь немногие разговаривали или пели во время марша, дожидаясь солнца и запаха пороха, которые поднимут им настроение. В каждой роте можно было услышать свистящее шипение камня по стали. Точильные камни были розданы, и солдаты точили штыки на ходу, втайне молясь, чтобы им не пришлось использовать их.
Они совершили поход через крышу Испании, дошли от Португалии до этого места, где, как нож, приставленный к горлу, они угрожали Главной дороге, благодаря которой Франция могла удерживаться в Испании. Солдаты знали, потому что их офицеры сказали им, что сражение неизбежно. Некоторые, кто уже побывал в боях, пытались не думать о том, что их ждет, в то время как другие, никогда прежде не видевшие армии противника, задались вопросом, останутся ли они в живых, чтобы помнить, как она выглядит. Некоторые, помня длинные тяжелые переходы через высокие неприветливые горы, боялись поражения, потому что если их армия будет разбита сегодня и вынуждена отступить, то им предстоит долгие недели служить добычей для охотящихся в горных долинах французских всадников с длинными копьями.
Веллингтон в этот день командовал испанскими, португальскими и британскими войсками. С ним также был Королевский германский легион. Они шли походом к долине Витории, и с ними шли их женщины и дети, которые будут ждать на краю долины, в то время как их мужчины будут драться. С армией также шли маркитанты и торговцы, продавцы доступных лекарств, монахи и священники. Были тут шлюхи, нищие, конокрады и политические деятели, и, как неуклюжее тяжелое животное, вся эта огромная толпа тащилась к долине, к Витории и к битве.
В этот день французы были уверены в себе. Их противник имел численное превосходство, это верно, но численность еще не все на войне. Французы выбрали поле боя, выбрали место, где стоять, и они защищали выбранное место, сконцентрировав здесь столько артиллерии, сколько никогда не собиралось вместе в Испании.
К северу от их расположения была река Задорра, а на юге — высоты Пуэблы, и дефиле между рекой и нагорьем вынудит британцев идти в лобовую атаку перед лицом огромных пушек, которые этим утром в ползущих клочьях тумана походили на внушающих страх монстров, поджидающих своих жертв.
Пушки, которые вселяли во французов такую веру, были размещены на невысоком, тянущемся с севера на юг горном хребте, называющемся холм Аринез. Французское верховное командование, зная, что солдаты, прежде всего люди, а значит — суеверны, распространило историю холма Аринез, которая на рассвете в ожидании битвы должна была добавить французам уверенности. На этом холме англичане потерпели поражение.
За столетия до этого рассвета, в изнуряюще жаркий день, триста английских рыцарей, мародерствующих в округе, были окружены испанской армией на холме Аринез. Англичане не осмелились снять доспехи, дабы не стать мишенями для испанских арбалетов, и поэтому они сражались весь долгий день, жарясь как свиньи, их языки распухали от жажды, их глаза слепли от пота, и раз за разом испанцы поднимались на холм, откуда их сталкивали вниз длинными, тяжелыми мечами или отгоняли булавами и дубинками. Бесстрастная глина холма стала скользкой от крови, и весь день содрогалась от криков лошадей и людей.
Англичане отказались сдаться. Они дрались, пока последний рыцарь не захлебнулся собственной кровью, пока последнее знамя не было растоптано в запекшейся крови. Для англичан тогда этот холм стал местом поражения, и французы знали это.
