Его остановил крик — крик, в котором звенели слезы и слышался невыразимый ужас. Это кричала за решеткой окошечка несчастная Роза, бледная, дрожащая, с простертыми к небу руками. Ей хотелось броситься между отцом и другом.
Корнелиус уронил кувшин — тот с грохотом разбился на тысячу мелких кусочков.
И только тогда Грифус понял, какой опасности он подвергался, и разразился ужасными угрозами.
— О, нужно быть очень подлым и тупым человеком, — заметил Корнелиус, — чтобы отнять у бедного заключенного его единственное утешение — луковицу тюльпана.
— О, какое преступление вы совершили, отец! — воскликнула Роза.
— Ах ты болтунья! — закричал, повернувшись к дочери, старик, кипевший от злости. — Не вмешивайся в то, что тебя не касается, а главное, убирайся отсюда, да быстрей.
— Презренный, презренный! — повторял с отчаянием Корнелиус.
— В конце концов это только тюльпан, — прибавил Грифус, несколько сконфуженный. — Можно вам дать сколько угодно тюльпанов, у меня на чердаке их триста.
— К черту ваши тюльпаны! — закричал Корнелиус. — Вы друг друга стоите. Если бы у меня было сто миллиардов миллионов, я их отдал бы за тот тюльпан, что вы раздавили.
— Ага! — вскричал, торжествуя, Грифус. — Вот видите, вам важен вовсе не тюльпан. Вот видите, у этой штуки был только вид луковицы, а на самом деле в ней таилась какая-то чертовщина, быть может, какой-нибудь способ переписываться с врагами его высочества, помиловавшего вас. Я правильно сказал, что напрасно вам не отрубили голову.
— Отец, отец! — воскликнула Роза.
— Ну, что же, тем лучше, тем лучше, — повторял Грифус, приходя все в большее возбуждение, — я его уничтожил, я его уничтожил. И это будет повторяться каждый раз, как вы только снова возьметесь за свое. Да, да, я вас предупреждал, милый друг, что я сделаю вашу жизнь тяжелой.
— Будь проклят, будь проклят! — стенал в полном отчаянии Корнелиус, щупая дрожащими пальцами последние остатки луковички — конец стольких радостей, стольких надежд.
— Мы завтра посадим другую, дорогой господин Корнелиус, — сказала шепотом Роза, понимавшая безысходное горе цветовода.
Ее нежные слова, подсказанные ангельским сердцем, падали как капли бальзама на кровоточащую рану Корнелиуса.
Не успела Роза произнести слова утешения Корнелиусу, как с лестницы послышался голос. Кто-то спрашивал у Грифуса, что случилось.
— Вы слышите, отец! — сказала Роза.
— Что?
— Господин Якоб зовет вас. Он волнуется.
— Вот сколько шума вы наделали! — заметил Грифус. — Можно было подумать, что этот ученый убивает меня. О, сколько всегда хлопот с учеными!
Потом, указывая Розе на лестницу, он сказал:
— Ну-ка, иди вперед, барышня! — приказал он и, заперев дверь, крикнул: — Я иду к вам, друг Якоб!
И Грифус удалился, уводя с собой Розу и оставив в глубоком горе и одиночестве бедного Корнелиуса, шептавшего:
— О, ты убил меня, старый палач! Я этого не переживу.
И действительно, бедный узник захворал бы, если бы Провидение не послало ему того, что еще придавало смысл его жизни и что именовалось Розой.
Девушка пришла в тот же вечер.
Первыми ее словами было сообщение о том, что отец впредь не будет ему мешать сажать цветы.
— Откуда вы это знаете? — жалобно спросил заключенный.
— Я это знаю потому, что он это сам сказал.
— Быть может, чтобы меня обмануть?
— Нет, он раскаивается.
— О да, да, но слишком поздно.
— Он раскаялся не по собственному желанию.
— Как же это случилось?
— Если бы вы знали, как его друг ругает его за это!
— А, господин Якоб. Как видно, этот господин Якоб вас совсем не покидает.
— Во всяком случае, он покидает нас как можно реже.
И она улыбнулась той улыбкой, которая сейчас же рассеяла тень ревности, омрачившую на мгновение лицо Корнелиуса.
— Как же это произошло? — спросил заключенный.
— А вот как. За ужином отец, по просьбе своего друга, рассказал ему историю с тюльпаном или, вернее, с луковичкой и похвастался подвигом, который он совершил, когда уничтожил ее.
Корнелиус испустил вздох, похожий на стон.
— Если бы вы только видели в эту минуту господина Якоба, — продолжала Роза. — Поистине я подумала, что он подожжет тюрьму: его глаза пылали, как два факела, его волосы вставали дыбом, он судорожно сжимал кулаки; был миг, когда мне казалось, что он хочет задушить моего отца. «Вы это сделали! — закричал он. — Вы раздавили луковичку?» — «Конечно», — ответил мой отец. «Это бесчестно! — продолжал он кричать. — Это гнусно! Вы совершили преступление!»
Отец мой был ошеломлен.
«Что, вы тоже с ума сошли?» — спросил он своего друга.
— О, какой благородный человек этот Якоб! — пробормотал Корнелиус. — У него честное сердце и редкостная душа.
— По крайней мере, выбранить человека более сурово, чем он отругал моего отца, нельзя, — добавила Роза. — Он был буквально вне себя. Он бесконечно повторял: «Раздавить луковичку, раздавить! О мой Боже, мой Боже! Раздавить!»
Потом, обратившись ко мне, он спросил: «Но ведь у него была не одна луковичка?»
— Он это спросил? — заметил, насторожившись, Корнелиус.
— «Вы думаете, что у него была не одна? — спросил отец. — Хорошо, поищем и остальные».
«Вы будете искать остальные?» — воскликнул Якоб, схватив за воротник моего отца, но тотчас же отпустил его.
Затем он обратился ко мне: «А что же сказал на это бедный молодой человек?»
Я не знала, что ответить. Вы просили меня никому не говорить, какое большое значение придаете этим луковичкам. К счастью, отец вывел меня из затруднения:
«Что он сказал? Да у него от бешенства на губах выступила пена».
«Как же ему было не обозлиться? — прервала его я. — С ним поступили так несправедливо, так грубо».
«Вот как, да ты с ума сошла! — закричал в свою очередь отец. — Скажите, какое несчастье — раздавить луковицу тюльпана! За один флорин их можно получить целую сотню на базаре в Горкуме».
«Но, может быть, менее ценные, чем эта луковица», — ответила я, на свое несчастье.
— И как же откликнулся на эти слова Якоб? — спросил Корнелиус.
— При этих словах, должна заметить, мне показалось, что в его глазах засверкали молнии.
— Да, — заметил Корнелиус, — но это было, вероятно, не все, он еще что-нибудь сказал при этом?
— «Так вы, прекрасная Роза, — сказал он вкрадчивым тоном, — думаете, что это была ценная луковица?»
Я почувствовала, что сделала ошибку.
«Откуда мне знать? — ответила я небрежно. — Разве я понимаю что-нибудь в тюльпанах? Я знаю только — раз мы, увы! обречены жить вместе с заключенными, — что для них всякое занятие имеет свою ценность. Этот бедный ван Барле забавлялся луковицей. И вот я говорю, что было жестоко лишать его забавы».
