Кадзэ. Они были одеты в официальные одежды, включая жилеты с жестко накрахмаленными плечами-крыльями. Наряд этот не годился для тренировки, но Кадзэ понял, что такая формальность, вероятно, пришлась по вкусу Ёдо-доно и вполне соответствовала роскошному додзё.
Они поклонились, когда Кадзэ вошел.
— Я — Кураи Санатомо, — сказал один. — Я мастер школы фехтования Ягю и наставник Тоётоми Хидэёри-сама, господина замка Осака и наследника Тоётоми Хидэёси-сама.
— Я — Огасавара Сукэтанэ. Я продвинутый ученик школы фехтования Ягю и помощник Кураи Санатомо, — произнес тот, что был моложе.
Кадзэ ответил официальным поклоном и сказал:
— Я — Мацуяма Кадзэ, простой ронин. У меня нет формальной школы фехтования, кроме техник, которым меня обучил старый отшельник в горах. Для меня честь встретить двух последователей знаменитой школы Ягю.
Прежде чем они успели продолжить разговор, в додзё вошла Ёдо-доно с Катагири Кацумото и юным мальчиком, в котором Кадзэ предположил Хидэёри. Мальчик тоже был одет в официальные одежды и с опаской поглядывал на Кадзэ. У самых дверей Кадзэ заметил трех служанок, застывших в ожидании малейшего приказа Ёдо-доно.
Все трое мужчин поклонились вошедшим. Ёдо-доно тут же взяла все в свои руки.
— Мацуяма, это мой сын, Хидэёри-сама. Кацумото-сан, похоже, считает, что ты можешь научить моего сына чему-то, чего не могут эти два мастера. Посмотрим, так ли это.
Огасавара Сукэтанэ подошел к стойке у стены и взял два деревянных тренировочных меча-боккэна. Брови Кадзэ слегка приподнялись. В умелых руках боккэн мог быть так же смертоносен, как и настоящий меч. Их делали из твердого дерева, и многие ученики получали увечья или погибали, используя их. Он ожидал, что они будут использовать бамбуковые синаи, но выбор боккэнов говорил о том, что двое учителей из школы Ягю были очень уверены в мастерстве Хидэёри.
Кадзэ поклонился Хидэёри, хотя тот не поклонился в ответ. Кадзэ и не ждал ответного поклона, учитывая разницу в их положении, но если бы Хидэёри все же поклонился, это свидетельствовало бы о достойном воспитании, научившем юного господина уважать противника, кем бы тот ни был.
Хидэёри принял уверенную стойку, лицо его было мрачным. Кадзэ предпочел бы видеть в его стойке больше легкости — признак гибкости и готовности к движению, — но в целом ката, или форма, мальчика была хороша.
Хидэёри сделал первый шаг, шагнув вперед и нанеся удар. Кадзэ легко парировал его, но был впечатлен тем, что такой юный мальчик смог перейти в наступление. Мальчик нанес второй удар, который Кадзэ также отбил. К третьему удару Кадзэ понял, что Хидэёри выполняет стандартное упражнение школы Ягю. Кадзэ позволил мальчику сделать еще два шага из упражнения, прежде чем нанести свой собственный легкий удар. Он не смел делать ничего, что могло бы повредить мальчику, но хотел посмотреть, как Хидэёри отреагирует на движение, не входящее в стандартный каталог Ягю. Реакция оказалась слабой.
Удар Кадзэ застал Хидэёри врасплох, и тот, отшатнувшись, неуклюже попытался отбить деревянный клинок. Из любопытства Кадзэ шагнул вперед и нанес еще один простой удар. Хидэёри был сбит с толку, и второй выпад Кадзэ, казалось, лишь усилил его замешательство. Кадзэ прекратил наступление, давая мальчику возможность прийти в себя. Восстановив равновесие, тот немедленно возобновил упражнение Ягю с того места, где остановился.
Кадзэ вздохнул и, отбив удары мальчика, начал неумолимо наступать. Защита мальчика тут же рассыпалась, и он поник на глазах у Кадзэ, дико размахивая своим боккэном, чтобы отразить деревянный клинок противника.
— Стой! — крикнула Ёдо-доно.
Кадзэ уже прекратил наступление, заметив замешательство и зарождающийся страх в глазах мальчика.
— Хидэёри, иди сюда.
Мальчик бросил боккэн и тут же подбежал к матери.
— Твое поведение отвратительно! — сказала Ёдо-доно, обращаясь к Кадзэ.
Кадзэ тут же низко поклонился.
— Прошу прощения, — сказал он, — но я хотел увидеть глубину таланта Хидэёри-сама. Он выглядел очень хорошо, по крайней мере, вначале. Но, по моему мнению, он не обучен реагировать на настоящий бой. Пока его противник придерживается знакомых ему упражнений, он может действовать весьма достойно. Но когда противник делает что-то иное, Хидэёри-сама с большим трудом приспосабливается. Это убьет его, если ему когда-нибудь придется всерьез применить свое мастерство.
Ёдо-доно гордо выпрямилась.
— Что ронин может знать о владении мечом? У моего сына лучшие учителя в Японии из лучшей школы фехтования. — Она посмотрела на Кацумото и добавила: — А ты, похоже, считал, что этот человек может стать достойным учителем для моего сына. Он — ничто. Ронин! Идем, Хидэёри, у нас есть дела поважнее.
Она выплыла из додзё, увлекая за собой сына.
Ёдо-доно была в ярости. Поведение ронина выводило ее из себя. Его непринужденная манера была, по ее мнению, совершенно неуместна. При жизни Хидэёси она видела, как могущественные даймё в страхе распластывались перед ним на животе. Важные правители страны знали цену власти, особенно той, какой обладал этот сморщенный крестьянин, Хидэёси. Если этот ронин был слишком глуп, чтобы осознать ее положение и вести себя подобающим образом, то Ёдо-доно не собиралась тратить на него время.
Она внезапно остановилась и закрыла глаза. Три служанки, составлявшие ее привычный авангард, споткнувшись, замерли, боясь наткнуться на госпожу. Хидэёри все же налетел на нее.
Ёдо-доно нужно было остановиться, чтобы совладать с собой. Эта потребность в самоконтроле была вызвана не гневом на ронина. А воспоминанием о Хидэёси. По правде говоря, она сознательно старалась никогда не думать о нем, хотя часто и поминала его имя.
Когда же она все-таки думала о Хидэёси, на нее накатывали попеременно волны гордости и ненависти.
Гордость рождалась из ее нынешнего положения и будущего наследия ее сына. И всем этим она была обязана коварству и способностям того старого крестьянина. Ум и изобретательность Хидэёси подняли его с самого дна общества на самую вершину, и Ёдо-доно до сих пор не могла постичь, как это произошло.
Хидэёси начинал службой у ее дяди — носил за ним сандалии. Его работа заключалась в том, чтобы бежать за конем Оды Нобунаги, дабы господин Нобунага мог надеть свежие сандалии, когда спешится. Ее дядя, господин Нобунага, всегда был нетрадиционен. Эта нетрадиционность проявлялась и в его гениальном полководческом искусстве, и в круге его интересов. Он был одержим европейскими знаниями, например, особенно всем, что касалось военного дела. Это было понятно. Но этот интерес распространялся и на европейскую одежду, европейские обычаи и даже на тот кислый красный напиток, что звался вином.
Открытость господина Нобунаги ко всему новому заставляла его живо
