с зеркалом. Зачем-то проводит по нему рукой, будто хочет снять слой пыли, проверить, хорошо ли слуги убрались, – или, может, пытается получить правдивый ответ на свой вопрос у потусторонних сил?
– Не переживай, милая Софи. – Он все еще смотрит на свое отражение. – Тебе ничего не помешает. И ты ничего не почувствуешь. Ты знаешь, твой Валентино сегодня приходил ко мне – мы отлично поговорили с глазу на глаз. Впрочем, тебе это навряд ли теперь интересно. Да?
Неужели он проверяет меня? Неужели хочет удостовериться в силе своего колдовства простыми словами?
– Вы правы, отец. – Я кладу голову на подушку. Все еще отвечаю слабо, медленно. – Все кончено. И к лучшему. Но я все равно…
Чихает Валентино. В тот же миг чихает Франсуаза. Отец оборачивается. Внимательно смотрит на меня, потом переводит взгляд на Франсуазу. Она чихает еще раз. Отец подходит к ней, опускается на колени – как не делает почти никогда, – смотрит ей в глаза и, кажется, прислушивается к биению наших сердец: способен ли он понять, что их в комнате четыре и ритм трех из них – безумен?
– Вам тоже нездоровится, Франсуаза? Может, стоит позвать лекаря?
Ох, даже ласковая интонация моего отца таит столько угрозы!
– Нет-нет, что вы, синьор дель Иалд. – Франсуаза пару раз шмыгает носом. – Пустяки, это все пыль, ваши старики совсем отбились от рук…
– Да уж, это точно. – Он улыбается, встает, садится на стул напротив кровати. – Но ты, Софи, не переживай. Если будет дурно – мы позовем лекаря, и твои «нет» перестанут быть для меня аргументом. Твоя матушка тоже переживала… но это было так давно. Другие времена, другие мужчины.
– И другая любовь? – зачем-то спрашиваю я.
– Если бы я знал, милая Софи. – Отец складывает руки на коленях. Перстни сверкают. – Если бы я знал. В последние годы мое сердце чутко только к искусству – как жаль, что многие художники так несговорчивы. И как жаль, что сам я… не художник.
Кажется, я слышу, как шмыгает носом Валентино. Интересно, слышит ли отец?
– Впрочем… – Он встает, подходит к кровати вплотную. То ли не рассчитывает силы, то ли специально ударяется о ее край, как-то неудачно шаркнув ногой. Еле слышен вой Валентино. – Что это такое?
– Что? – тут же суетится Франсуаза. – Что-то случилось?
– А вы не слышали?
– Не слышала что, синьор дель Иалд? – Растерянный взгляд Франсуазы сбивает с толку даже меня. Может, правда, показалось?
– Ладно, оставим. Сегодня трудный день. Значит, вправду показалось. – Отец снова берет мою руку. – Софи, милая, отдыхай и ни о чем не беспокойся. Но я хочу, чтобы завтра ты встретилась с синьором модистом и померила свое платье – он придет прямо сюда, в наш дом. Кстати, Франсуаза, передайте старикам, чтобы те поговорили с кухаркой, пусть приготовит что-нибудь необычное: синьор модист приехал к нам из Парижа несколько лет назад. Он синьор… своеобразный. Софи, милая, пусть все будет красиво и спокойно. Если, правда, твой Валентино ничего не испортит. Но, надеюсь, мои доводы достаточно его убедили не делать больше глупостей.
Отец встает, целует меня в лоб. Прежде чем уйти – уже у самой двери, – улыбается и говорит:
– И помни, что любовь и брак – вещи разные. Любовь можно найти во всем остальном – хоть в колдовстве, хоть в науке, хоть в искусстве. Ты поймешь. И узнаешь, что она более подлинна, чем бьющиеся человеческие сердца.
Отец уходит. Мы сидим неподвижно. Ждем, пока стихнут шаги в коридоре. Выжидаем еще немного – и Франсуаза наконец говорит «можно», помогает Валентино выбраться из-под кровати, тут же вскрикивает.
– Франсуаза, спокойно, все хорошо, что же вы так сегодня кричите! – Мой Валентино встает, отряхивается, снова целует ее руку. Теперь и я вижу, что ее так напугало: у Валентино кровит нос. Неужели отец все понял? Неужели сделал это намеренно?
– Валентино, нам надо… – Я встаю с кровати, пытаюсь помочь ему, но он просто снова берет меня за руки – как его ладони не похожи на отцовские, какие теплые и нежные! – и прикладывает пальцы к губам.
– Поговорим с тобой потом. А это, – он утирает кровь, – не стоит внимания. Пройдет. Настоящая рана – потерять тебя. Скажи, ты правда готова?
– Да, – киваю. – Я готова была сказать «нет», ради отца пожертвовать собственным счастьем, но… ты знаешь, что сделали с моим сердцем. Теперь у меня только один ответ.
– Тогда до встречи. – Валентино целует меня. – И если ты не придешь, я пойму.
– Если ты поймешь и не сделаешь ничего, – улыбаюсь я в ответ, – то окажешься самым большим дураком во всей Венеции – дурнее даже тех, кто думает, что в борделях им подарят наслаждение задаром, если они проявят себя рыцарями далекого прошлого.
– Софи! – одергивает меня Франсуаза.
Валентино только смеется. И, аккуратно приоткрыв дверь, уходит.
Я молчу. Вслушиваюсь в его шаги, пока они не стихнут. Только теперь чувствую, как тепло внутри от нестихающего ритма сердца – как дивно! Может, что-то такое ощущают и поэты, когда новые строки зарождаются где-то внутри, а потом слетают с языка, облачаются в чернильную одежду и застывают в элегантных позах?
– Софи, – нарушает молчание Франсуаза. – Скажите мне, шепните хотя бы на ухо, не заставляйте гадать бессонными ночами – на что вы готовы? Я должна знать! Мое старое сердце не выдержит!
– Не наговаривай на себя, Франсуаза, – улыбаюсь я. – Твое сердце еще очень молодо, потому что таким ты его считаешь. При чем тут прожитые годы?
Мы смеемся вполголоса. И когда вновь наступает неловкая пауза – только тикают часы и кто-то, быть может, обиженная фарфоровая русалка, скребется за зеркалом, пытаясь докричаться до отца, но голос ее тает в тепле наших бьющихся сердец, – я рассказываю Франсуазе все до последней детали.
Теперь уже мне приходится налить ей бокал воды и проследить, чтобы он не выскользнул и ее дрожащих рук.
А потом она смеется.
Понимаю – приняла самое верное решение. Единственно возможное.
Валентин бредет через взорвавшийся карнавалом город: вопреки привычке улыбается, ловит каждую деталь, наслаждается развернувшимся вокруг торжеством лжи – она, губительная, порой открывает правду, приводит к истинному знанию. Достаточно надеть на нее шутовской колпак: любая маска тут же окажется колдовской, одной из тех, о каких рассказывали уличные бродяги во времена его бесчисленных путешествий.
Все внутри Валентина – натянутая струна. Он идет к своей книге, к освободительному знанию, способному воссоединить его с Полнотой – а потом, быть может, и весь мир или, что правдивее, хотя бы тех немногих, кто возжелает
