принять мудрость света и отринуть ложь телесной клетки. Валентин помнит, что сегодня – какое забавное совпадение! – его слова наконец наполнятся Василидовым всезнанием, вознесутся к мистическим пределам; слова, пять лет заключенные в карандашные линии. Сегодня он сможет попросить прощения у мудрецов за все несдержанные обещания и нарушенные обеты.
Валентин не спешит. Его попросили покинуть дом навсегда – и он, вовсе не обиженный юношеской глупостью, покинул его; вышел рано, вскоре после визита кудрявого мальчика, оставил записку с адресом старого аптекаря-алхимика – ведь все долги нужно уплатить, все сделки – завершить – и отправился сквозь шумный город. И вот он на Сан-Марко, бредет и улыбается, проталкивается через суетной люд, озирает тех, кто решил почувствовать себя господами, и тех, кто наконец смог отдохнуть от дамоклова меча господства: верещат черти с надутыми пузырями-животами, звенят колокольчиками шуты, виляют бедрами амазонки, скачут бородатые мавры, хмурятся короли со скипетрами, гогочут германцы в рогатых шлемах, курят трубки турки, и следом за всеми ними отплясывают, играют в потешные игры башмачники, птицеловы, кондитеры, старьевщики, трубочисты, цветочницы, продавцы песка, дрессировщики сурков, мусорщики, угольщики, торговцы полентой, плетельщики стульев. В этом море веселых костюмов он, Валентин, костюма лишенный, – зачем, если все тело есть большой уродливый костюм несовершенного творения, но не шутовской, а чересчур серьезный, мешающий понять правду, заставляющий довольствоваться отражениями отражений? – тонет, но смыкаются над ним не холодные воды октябрьского моря, а словно бы мед молочных рек; о таких ему бормотали пьянчуги в тавернах, со слезами вспоминая сказки, рассказанные их бабушками в далеких холодных городах.
Но ничто не в силах отвлечь Валентина. Он помнит обещание, данное Валентино. Тот, запыхавшийся, с окровавленным носом, чудом нашел его в толпе, упал на колени, плакал и извинялся, говоря, что надумал много лишнего, молил его, странника-спасителя, помочь им с возлюбленной, явиться сегодня в указанное место – хоть с книгой, хоть без. И Валентин согласился. Зачем? Он много раз задавал вопрос самому себе: зачем заключил сделку, зачем пошел на авантюру с колдовским письмом, зачем сказал «да» карандашной линией в последний раз? Ответ – единственный правильный и ужасно простой – нашелся только сейчас, в пестром пожаре карнавала: скоро его странствие закончится. И возможно, он положит конец чужим странствиям – тогда-то они и увидят свет Полноты, свет абсолютного числа 365, свет непостижимого Абраксаса, сокрытого в мистических пределах: столь далеких, что даже пять лет полного молчания позволяют увидеть лишь малый их отблеск, тоненький звездный луч, упавший в глаза того, кто пробудился от сна длиною в вечность.
Одно, второе, третье – сколько раз в Валентина прилетают яйца, наполненные ароматическими маслами? Он сбивается со счета. Но, остановившись у одного лиходея с корзиной, позволяет себе минутную слабость – ведь странствие, повторяет он, подходит к концу, – хватает пару яиц и швыряет в толпу. Слышит вскрики – попал – улыбается, нюхает руки: пахнут приправами. Но больше ничто не в силах отвлечь его. Людные улочки сменяются пустынными, но ни там ни там он не отвлекается на бесчисленные игры, пусть иные весельчаки и тянут его за руку, смеются, сверкая глазами, ведь карнавал, карнавал, настал карнавал! Этим его не соблазнить – он давно научился отказываться и от более коварных соблазнов. Валентин не соглашается незаметно украсть сидящую на привязи собаку с глазами умными, грустными – собаку, знающую о мире, возможно, больше, чем все люди, вместе взятые, – отказывается взобраться по смазанному салом шесту и забрать бутылку с вином, не вступает в поединок с кошкой, обрив голову наголо, не ловит зубами угря в кадушке с черной водой, не сворачивает шею гусю ради скромного угощения и пары монет. Валентин прикрывает глаза, но не видит никакого колдовства – слишком ярки эмоции, город странников перевернулся вверх дном, они позабыли о путешествиях, примирились, они вошли в Дионисийский храм, как учил Валентина встреченный им сухонький грек, заявлявший, что общался с самим Платоном и нашел секрет долгой жизни, и отдались всеобщему безумию, открывающему правду не столько о мире, сколько о них самих; правду, наутро после веселья забываемую – только горький привкус вечного странствия остается на губах.
Валентин в точности помнит адрес, оставленный Валентино. Не сверяется с бумажкой. Глядя на веселящихся чертей и мавров, башмачников и королей, постепенно погружаясь в воспоминания о знании и соблазнах – ведь грех, как о нем говорят святые отцы, иллюзорен; все горечи мира – от незнания и невежества, не было ни змея, ни яблока, ни изгнания из рая – так он, неумелый демиург, отомстил человеку за желание познать мир. Познать – значит узреть правду. Узреть правду – значит разглядеть несовершенство творца, увидеть все его язвы и гнойники, сочащиеся дурными помыслами. И теперь Валентин идет за своим яблоком – плывет, подобно героям древних поэм, по подземному миру, по миру-вверх-дном, навстречу судьбе, но не отвлекается на ложные соблазны, иные плоды тропического райского древа.
Его научила этому старая вдова, у который в годы странствий по миру он однажды поселился всего на несколько дней, а задержался в ее небольшом особняке в самом сердце Европы на целый месяц. Она носила траур по мужу, как шептались соседи, больше двух лет, и больше двух лет, шептались они же, приглашала в дом молодых мужчин, наутро выпроваживая их с карманами, полными денег, и лицом, светящимся от удовольствия. Валентина она пригласила ради ученой беседы – не смущенная его обетом молчания, накормила ужином, а потом отвела в огромную библиотеку, оставшуюся от мужа, и говорила с ним о магии, боге, устройстве Вселенной и человека так смело и откровенно, как не говорили иные университетские учителя или вельможи, каждый раз представлявшиеся разными именами. Три дня они, отужинав, беседовали в библиотеке: она говорила страстно, размахивая руками, будто желая доказать свою правоту не ему одному, а всему миру, а он писал чернилами на широких листах – она сказала, что захочет сохранить полученное знание в уплату за кров и пищу, – кивал, стучал костяшками пальцев по столу. На четвертый день она пришла к Валентину в спальню и сняла траурную одежду, оставшись нагой. Он посмотрел на нее сурово, как отец на провинившуюся дочь, как учитель на пропустившую экзамены ученицу, но она не поняла этого взгляда и залезла к нему в постель; тело было горячим – от страсти или полученного знания? И когда она попыталась потребовать другой платы – губами, после руками, – Валентин встал, оставив ее в постели одну, оделся и вышел вон. Они не прекратили вечерние
