Перед третьим на столике лежала тетрадь и чернильница: он записывал имена добровольцев, желающих поступить в армию революции.
Юноши и подростки не старше меня, полные сил мужчины и седоусые старики, ремесленники, рабочие и крестьяне подходили к помосту и вписывали свои имена в тетрадь.
Те, кто уже записался, с возгласами: «Да здравствует нация!» отходили в сторону и становились в ряды по указаниям бригадиров.
Как только набиралась рота добровольцев, бригадир раздавал ружья, порох, пули, и рота выступала в поход, на фронт, к границам родины, которой угрожали армии иностранцев.
«Отечество в опасности!» — подумал я, и сердце бешено заколотилось в моей груди. Расталкивая толпу, я бросился к помосту и закричал:
— Запишите и меня! Да здравствует нация!
Патриот, составляющий список, занес мое имя в свою тетрадь. Я хотел уже сойти с помоста, чтобы стать в строй, но он задержал меня:
— Гражданин! Получи свое жалованье за месяц, как все другие! Здесь три экю!
Затем, пристально поглядев на меня, он добавил:
— Мне кажется, я знаю тебя. Ты живешь в переулке Гемене у доброго патриота Планшо, моего соседа?
— Да, я живу у Планшо, — ответил я.
Неожиданное упоминание имени Планшо взволновало меня, — внезапно передо мной возникли дорогие образы Аделины, Воклера, Лазули, и сразу стыд и отчаяние овладели мной с прежней силой и слезы навернулись на глаза.
Но я постарался справиться со своим волнением. Не пристало плакать добровольцу революционной армии! Подавив дрожь в голосе, я сказал патриоту:
— Так как ты наш сосед, гражданин, я поручаю тебе передать прощальный привет всем моим домашним и вручить Воклеру эти три экю. Скажи, что Паскале посылает ему деньги в благодарность за все, что Воклер и Лазули для него сделали, что Паскале теперь доброволец революционной армии, что опасность, угрожающая отечеству, заставляет его немедленно выступить на фронт, чтобы защищать революцию…
Опуская три экю в карман патриота, я почувствовал, что с совести моей свалился весь груз стыда и отчаяния.
Рран! рран! рран! — барабан забил поход, и наш отряд тронулся в путь, к северной границе Франции, навстречу иностранным захватчикам.
Ровно два года спустя, 16 фрюктидора II года республики[39], я вернулся в Париж вместе со своим отрядом.
Мы сражались на берегах Рейна и в болотах Голландии, пока последний враг не покинул земель республики. Теперь, накануне переброски отряда в итальянскую армию, нам дали несколько дней отпуска и отдыха в Париже.
Но в этот день, 16 фрюктидора, я был назначен в наряд при гильотине, рубившей голову врагам республики.
Держа ружье на-караул, я стоял на эшафоте, возле самой «национальной бритвы». Взгляд мой блуждал по толпе зевак, тесным кольцом обступивших подножие эшафота. Телеги одна за другой подвозили на площадь все новые и новые партии приговоренных к смертной казни врагов народа — аристократов. Некоторые держали себя мужественно, были спокойны и даже веселы, словно их привезли на праздник. Другие были бледны — ни кровинки в лице; они шли, шатаясь, уже сейчас более мертвые, чем живые.
Я обратил внимание на телегу, в которой сидели трое приговоренных: один мужчина и две женщины. Когда эта телега подъехала к эшафоту, мужчина, поглядев на меня, вдруг отвернулся и низко опустил голову. Я пристально посмотрел на него, и внезапно вся кровь бросилась мне в голову: это был Сюрто! А женщины — маркиза д’Амбрен и Жакарас…
Вот приговоренные поднялись по лестнице… Трус Сюрто отступил назад, чтобы не проходить первым. Маркиза дрожала и читала молитвы. Жакарас хриплым голосом изрыгала проклятия. Но палачу некогда. Он схватил Сюрто и швырнул его под нож гильотины.
Я хотел напомнить Сюрто о всех его преступлениях, сказать ему, что он заслужил свою кару, но не мог выговорить ни слова. У меня только-только хватило сил указать пальцем на нависший над ним нож.
Все трое — Сюрто, маркиза и Жакарас — одновременно подняли глаза, и вдруг все вместе испустили крик ужаса. Да и сам я, содрогаясь, отступил…
Не вид ножа произвел такое впечатление. На перекладине гильотины черной краской было написано:
«АДЕЛИНА».
Трижды нож скользнул по желобкам вертикальных балок. Три головы с глухим стуком одна за другой упали в корзину…
Скоро меня сменили с караула.
Через несколько дней наш отряд уже присоединился к итальянской армии, которой командовал генерал Бонапарт, будущий император Наполеон I.
Имя телохранителя Surto по-французски звучит так же, как: surtaut, что значит непосильный, обременительный налог.
Паписты — приверженцы папы — главы римско-католической церкви.
Каноник — духовное лицо.
В начале XIV века, потерпев поражение в борьбе с французским королем Филиппом IV, папа Климент V вынужден был из Рима переехать в город Авиньон, принадлежавший тогда графу Прованскому, но фактически бывший в зависимости от французского короля. Во время этого так называемого «авиньонского пленения» (1309–1377) папы построили там замечательный дворец.
Со времени «авиньонского пленения» (с 1348 г.) город Авиньон находился во владении пап. Только во время французской революции, в 1791 г., он был присоединен к Франции.
Национальное собрание — речь идет о Национальном законодательном собрании, созванном 1/Х 1791 г. и просуществовавшем по 20/IX 1792 г.
Легат — папский посол. В Авиньоне легат был одновременно и высшей духовной и высшей светской властью.
Национальная гвардия — народное войско с выборным начальством, возникшее стихийно в начале революционных событий 1789 г.
В 1791 г. доступ в Национальную гвардию был ограничен гражданами, обладавшими избирательными правами по конституции 1791 г. Дальнейшее углубление революции не дало, однако, буржуазии возможности устранить из Национальной гвардии демократические элементы.
Кордегардия — помещение для военного караула.
Трехцветный (синий, белый и красный) флаг стал национальным флагом Франции с октября 1789 г. Желая подчеркнуть свое «примирение» с народом, Людовик XVI присоединил к белому цвету королевского знамени синий и красный цвета — цвета герба города Парижа и третьего сословия.
