Было живо и это несчастное судно: его борта были пробиты насквозь, но оно пока держалось на воде, осев очень низко в спокойном море, – у него не было ни одной пробоины ниже ватерлинии, и оно все еще оставалось на плаву. Но теперь, после очередного оглушительного крещендо артиллерийских залпов, осветившего небо и город и наполнившего улицы тенями, в дело вступили и карронады, рассчитанные на стрельбу с очень близкого расстояния, и послышался еще один голос войны – пронзительный лающий треск этих настоящих "сокрушителей", стреляющих гораздо быстрее, чем длинноствольные пушки, и более тяжелыми ядрами, чем у большинства других орудий. Их огонь был таким частым и смертоносным, что работорговое судно не смогло выдержать и одного прохода эскадры и стремительно погрузилось в море, воды которого теперь странно помутнели от песка, напоминая густую кашу, что было результатом встречного воздействия прилива и местного течения.
– Орудия на место! – пронесся крик по всей линии, и ухмыляющиеся расчеты вкатывали обратно в порты и тщательно закрепляли разогревшиеся пушки. Был, наконец, подан поразительно поздний ужин, и когда вся команда поставила корабли на якорь на глубине двадцати пяти саженей, вахта внизу улеглась в койки, все еще улыбаясь, ведь стрельба боевыми, да еще по такой мишени, была одним из самых приятных занятий в жизни моряка.
– Ни одно министерство не могло бы рассчитывать на большее впечатление и более оглушительный шум, – по-прежнему довольно громким голосом сказал Стивен, когда они сидели в приведенной в порядок, но все еще пахнущей порохом капитанской каюте. – Как и на более убедительное доказательство присутствия эскадры.
– Это был настоящая ночь Гая Фокса[122], – сказал Джек. – Я бесконечно благодарен Джеймсу Вуду за то, что он так умно и осмотрительно все организовал, – было множество мелочей, о которых я вообще не подумал, а любая из них могла бы привести к провалу: например, тот блестящий ход, когда он послал своих людей поставить "Нэнси" на рейде.
– Да, отлично придумано. Просто замечательно.
– Да. Но если с побережья подует бриз, а они клянутся, что так и будет, то, полагаю, к завтрашнему вечеру мы затмим и эту ночь Гая Фокса. Я убежден, что мы можем нанести такой удар по торговле, что эти Уилберфорс[123] и... как там его зовут?
– Ромилли[124]?
– Нет, другой.
– Маколей[125].
– Верно. Эти Уилберфорс и Маколей будут прыгать, хлопая в ладоши, и напьются на радостях.
На следующий день задолго до первой собачьей вахты все наблюдательные пункты на всех кораблях и судах эскадры, которой командовал Джек Обри, были заполнены матросами, пристально смотревшими на мыс, замыкавший бухту: там, за самим мысом Сьерра-Леоне, их друзья, которые ускользнули в самый разгар канонады, вскоре должны были появиться снова, подгоняемые нынешним ласковым бризом; а после их возвращения всех ждали увольнения на берег и, возможно, призовые деньги, которые сделали бы их еще более приятными. Но даже и без призовых увольнения на берег были очень притягательны: тех, кто никогда их не видел, ждали пальмы и их плоды, а молодые женщины на побережье, как говорили, были очень дружелюбны. Воздержание сильно тяготило матросов; кроме того, там могло быть полно свежих фруктов. Но при нынешнем положении вещей для кораблей, стоявших на якоре далеко в заливе, не существовало такого понятия, как отпуск на берег, ведь несколько оставшихся в эскадре маленьких яликов и тому подобного были приспособлены только для одного офицера за раз или, самое большее, для двух, и то довольно худых. Без шлюпок увольнения были невозможны.
Радостные возгласы первыми раздались на борту "Авроры", стоявшей на краю линии, и быстро распространились по всей эскадре, когда в поле зрения появились все шлюпки, которые вели невероятное количество призов: по меньшей мере пять шхун, два брига и одно трехмачтовое судно.
Губернаторский шлюп покинул гавань, чтобы провести призовые суда на глазах у всего собравшегося города, который теперь был поражен еще больше, чем накануне вечером: никогда еще никто не видел такой добычи и даже ничего, чтобы отдаленно бы ее напоминало. Те, кто имел интересы в работорговле, а их было немало, побледнели, посерели или пожелтели, в зависимости от цвета кожи, принимая молчаливый, угрюмый и несчастный вид, потому что узнавали каждое из захваченных судов, ведь ошибиться было невозможно. Но большинство жителей охватило радостное возбуждение, они улыбались и болтали, и не из-за какого-либо рвения в борьбе за отмену рабства, – за исключением людей из племени кру, – а от искреннего, сердечного удовольствия при мысли о деньгах, которые попадут в карманы моряков и быстро их покинут. Награда в 60 фунтов стерлингов за освобожденного мужчину-раба, 30 фунтов за женщину и 10 фунтов за ребенка уже составляла значительную сумму только для "Нэнси"; а с учетом этого нового и беспрецедентного числа захваченных судов она приобретала сказочные размеры, даже без учета стоимости самих конфискованных судов. А поскольку во Фритауне хорошо знали, как ведут себя моряки на берегу, горожане, особенно содержатели таверн и притонов, с нетерпением ожидали их прибытия.
Это приятное предвкушение еще сильнее ощущалось на борту кораблей эскадры, и когда в ответ на сигнал коммодора "Рингл" и многие шлюпки направились к якорной стоянке и своим кораблям, их приветствовали новыми и еще более громкими криками. В мгновение ока они превратятся в лодки, назначенные для доставки моряков в увольнение на берег, и некоторые из свободных от вахты матросов спешили привести себя в порядок, в то время как другие, менее уверенные в своих перспективах, разыскивали мичманов или офицеров своего отряда, чтобы попытаться искренними просьбами и подобающим уважением увеличить свои шансы, а, может, и получить несколько пенсов авансом.
Как раз в то время, когда разговоры о грядущих радостях были в самом разгаре, начали распространяться ужасные слухи. Сначала на орудийную палубу ворвался молодой помощник боцмана с кислым лицом, срывая с шеи свой лучший цветной шелковый платок.
– Никаких увольнений, – заявил он куда-то в пространство. – В Сьерра-Леоне после захода солнца на берег не выпустят. Приказ этого проклятого доктора.
Ему объяснили, что он неправ: это правило относилось только к нему из-за его плохого поведения, косолапости и морды, которой бы и сам Иона постыдился. Только полный идиот мог бы заявлять, что увольнений не будет. Но вскоре эта новость повторялась так часто и таким количеством людей, что ей уже нельзя было не верить. После захода солнца никаких увольнений на берег – приказ доктора, утвержденный капитаном и коммодором.
– К черту доктора! Будь он проклят! Гореть ему в аду! – сказали по очереди на нижней палубе, в каюте мичманов и в кают-компании.
В это время сам доктор, зашивая руку сияющего Хьюэлла, порезанную в короткой схватке и грубо перевязанную подолом рубашки мертвого матроса с работоргового судна, слушал его неофициальный устный доклад коммодору. Посоветовавшись с лейтенантом, мичманами и младшими офицерами, он разделил флотилию на четыре группы примерно равной численности, стараясь, чтобы матросы с одного корабля были как можно ближе друг к другу: две – для Шербро и две – для Манга и Лоас, довольно близко к материку.
– Дело было так: мы подошли к западному рынку, в Шербро, ведущая лодка подплыла ближе, главный кру тихо окликнул, спрашивая, на судне ли такой-то, а пока он говорил, лодка подошла к борту, и, как только она его коснулась, мы поспешили на палубу, связали стояночную вахту, задраивая люки и крича, что разнесем их всех к чертовой матери, если они хоть пальцем пошевелят, обрезали канаты и вышли в море с таким приятным бризом, какого только можно пожелать. Это было легче легкого, – Хьюэлл громко рассмеялся. – У них не было охраны, они понятия не имели о возможной опасности и даже шума не подняли. То же самое было и со следующими тремя, и все первоклассные шхуны, – мы с трудом могли поверить, – и так продолжалось до тех пор, пока мы не добрались до трехмачтовика. Там мы немного замешкались с подъемом на борт, потому что корабль уже начал двигаться, вся команда была на палубе, и возникли кое-какие трудности. Вот откуда у меня это, – Он кивнул на свою рану. – Но это ерунда; и вот, сняв все суда в Шербро с запада на восток, мы присоединились к остальным и направились в Манга и Лоас, где мы сделали почти то же самое; хотя я рад сообщить, сэр, что там они даже стали по нам стрелять.
