– Адамсон, который командует "Тетисом"?
– Нет, нет, Адансон, через "н". Француз, хотя по происхождению он был шотландцем. Я ведь рассказывал вам об Адансоне, Джек?
– Мне кажется, вы упоминали имя этого джентльмена, – сказал Джек, сосредоточившись на колке своей струны "ре", которая на этом старом, грубой работы инструменте всегда была капризной и своенравной, особенно в сырую погоду.
– Он был великим натуралистом, столь же ревностным, плодовитым и трудолюбивым, сколь и неудачливым. Я знал его в Париже, когда был молод, и восхищался им чрезвычайно, Кювье[132] тоже. В то время он уже был членом Академии наук, но был очень добр к нам. Когда Адансон был еще совсем молодым человеком, он отправился в Сенегал и пробыл там пять или шесть лет, наблюдая, собирая, препарируя, описывая и классифицируя; и он обобщил все это в краткой, но заслуживающей всяческих похвал книге о природе этой страны, из которой я почерпнул почти все, что знаю об африканской флоре и фауне. Это по-настоящему ценная книга, ставшая результатом напряженных и длительных усилий; но я едва ли осмелюсь поставить ее в один ряд с его главным творением – двадцатью семью большими томами, посвященными систематическому описанию всех живых существ и субстанций и отношений между ними, со ста пятьюдесятью томами указателей, точных научных описаний, отдельных трактатов и словарей. Сто пятьдесят томов, Джек, включая сорок тысяч рисунков и тридцать тысяч образцов! Он все это показывал Академии. Его работу очень хвалили, но не напечатали. Тем не менее, он продолжал работать над этим в бедности и старости, и мне нравится думать, что он был счастлив своим грандиозным творением и пользовался восхищением таких людей, как Жюссье[133], и Института[134] в целом.
– Я уверен, что так оно и было, – сказал Джек. – Отплываем! – крикнул он, когда корабль набрал ход, и Стивен, проследив его взгляд за корму, увидел, как "Темза", "Лавр" и "Камилла" подняли марсели и встали в кильватер за "Беллоной", и колонна, возглавляемая "Великолепным", двинулась на юго-восток, в наступающую ночь и внезапный сильный шквал с дождем. Джек настраивал свою скрипку с перетянутыми струнами; они немного поговорили о высоте звука и о том, как некоторые люди считают, что "ля" должно звучать именно так. Джек сыграл ноту и сказал: – Я этого не вынесу. Мне неприятно думать, что наши предки были такими тугоухими, – Через мгновение он усмехнулся, размышляя о двойном значении этого слова, и сказал: – А это довольно неплохо, Стивен, вам не кажется? Тугоухими, а у меня просто струны натянуты слишком туго. Ну, поняли, а? Но можете ли вы представить себе Корелли, играющего в этой заунывной, унылой манере? – Затем, полностью изменив тон, он продолжил: – Вот что я вам скажу, Стивен: быть командиром эскадры – это очень тяжело, бесконечное одиночество и тяжкий труд, и если ваша экспедиция не оправдает ожиданий нескольких странных людей, которые никогда в жизни не были в море, то они вас забьют до смерти и похоронят на перекрестке дорог, забив осиновый кол в сердце. Но есть и свои плюсы. На борту есть Том и все остальные; все на кораблях и судах Его Величества, находящихся под моим командованием, мечутся по палубе, мокнут под дождем. "О, глядите, вот шквал идет! Выбирай! Крепи и обтягивай! Поднимай, опускай, брасопь, на гитовы!" А мы сидим здесь, как благородные джентльмены, ха-ха-ха! Вот, теперь она ровно пошла; давайте я прикажу зажечь свет, принесем вашу виолончель, и мы сыграем немного.
В половине пятого утра Стивена разбудил взволнованный мистер Смит: Абель Блэк, марсовый, вахта правого борта, у которого была самая обыкновенная трещина в малоберцовой кости (в темноте споткнулся о неправильно поставленное ведро), вот-вот лопнет. С тех пор как его перевели в лазарет, у него наблюдалась задержка мочи, но по совершенно другой причине – из-за обычного образования камней; но он был застенчивым человеком и, находясь вдали от своих товарищей, лежа между двумя неизвестными матросами из ютовой команды левого борта, сначала не стал упоминать об этом, а во время ночных вахт он не любил беспокоить врачей, и теперь эта скромность привела его к поистине неудобной ситуации. Стивен хорошо знал это состояние, часто сопутствующее другим типичным недугам моряков; он также привык иметь дело с удивительно непоследовательными и сложными предрассудками моряков; и, справившись с ситуацией на некоторое время, он вернулся в постель. Но уснуть не смог, потому что как раз в тот момент, когда он уже забрался в свою койку, которая легко покачивалась, какой-то грозный голос внутри него произнес: "Мэтьюрин, Мэтьюрин, ты уже один раз изрядно надоел бедному Джеку Обри своим скучным рассказом о Мишеле Адансоне много лет назад, полчаса болтая с таким же серьезным, даже восторженным видом, пока он сидел там, улыбаясь, вежливо кивая и приговаривая: "О, в самом деле?" и "Подумать только". Как тебе не стыдно! Можешь теперь краснеть, но это делу не поможет. Твою совесть это не успокоит".
Он не мог вспомнить, на какой долготе или широте это было, и даже в каком океане, но как наяву слышал звук своего собственного увлеченного голоса, который звучал все громче и громче, и вежливые ответы Джека[135].
– Часто ли я так делаю? – спросил он сам себя в темноте. – Это привычка, Боже упаси, или только мой преклонный возраст? Он такой милый, хорошо воспитанный человек, просто душка; но простит ли когда-нибудь мое сердце ему это моральное преимущество?
Наконец он заснул, но, когда проснулся, воспоминание по-прежнему было с ним, ясное и отчетливое. Чтобы развеять его, он с особой тщательностью умылся, побрился – в конце концов, было воскресенье, – и вышел на палубу подышать свежим воздухом. К его удивлению, по левому борту вообще не было видно суши, и небольших судов тоже было не видать. Эскадра теперь состояла из двухдечных линейных кораблей и фрегатов, и все они выстроились в удивительно четкую линию на равном расстоянии друг от друга, двигаясь на юго-запад под брамселями при ветре на траверзе. Пока он стоял на палубе, мичман доложил о скорости судна:
– Восемь узлов и половина сажени, сэр, с вашего позволения; а мистер Вудбайн считает, что течение движется прямо на восток со скоростью в целый узел.
Вахтенный офицер, мистер Миллер, что-то ответил, но Стивен пропустил это мимо ушей, поскольку его внимание было полностью поглощено порывом ветра, донесшим запах тостов, бекона и, возможно, только что зажаренной летучей рыбы.
Он поспешил на корму. Он хотел придать себе важный вид, повторив доклад о скорости корабля и течения, но жадность и волнение пересилили его, и он воскликнул:
– Доброе утро, Джек, да пребудут с вами Бог и Дева Мария, это что, только что поджаренная летучая рыба?
– Добрейшего утра и вам, Стивен. Вы угадали. Давайте я вам положу парочку.
– Джек, – сказал Стивен через некоторое время. – Я был поражен, не увидев ни земли, ни наших меньших судов. Не будет слишком неподобающим спросить вас, как это случилось? Они, наконец, потерялись под покровом ночной темноты? В это легко было бы поверить.
– Боюсь, что так, – сказал Джек. – И все же я уверен, что по крайней мере у одного из них на борту был компас; и в любом случае, если он сломается, они всегда смогут следовать за нашими огнями. У нас на корме три великолепных зеленых фонаря, как вы, без сомнения, заметили, и, осмелюсь сказать, кто-то их зажег, – Он повысил голос. – Киллик! Эй, Киллик! Свари-ка новый кофейник, а?
– Я уже его несу, разве не видите? – пробурчал Киллик из-за двери.
– Еще чашечку, Стивен?
– С удовольствием.
– Мы разделились, когда во время ночной вахты ветер изменился на три румба. Бриги и шхуны, которые могут держать гораздо круче к ветру, плывут прямо вдоль побережья к острову Филиппа, когда могут, а когда не могут, то лавируют против ветра; чуть дальше от берега за ними следуют "Лавр" и "Камилла"; а мы совершаем длинный переход на юго-запад, намереваясь во время дневной вахты сделать поворот, подойти ближе к берегу за островом и поймать всех негодяев, которые, возможно, попытаются сбежать или оказать помощь, если в гавани возникнут какие-нибудь проблемы, в чем я сомневаюсь.
