«Спектакль, спектакль!». – не покидала мысль Краснушкина.
Он задыхался от возмущения и злобы. Ему хотелось тут же, на глазах у всех солдат, ударить по лицу или плюнуть в глаза этому «святому» проходимцу.
Распутин остановился неподалёку от койки Федюнина, благословил всех размашистым сильным жестом и собирался повернуть обратно, как вдруг его остановил слабый, но спокойный и твёрдый голос:
– Подожди, не уходи…
Краснушкин узнал голос Федюнина. Сердце его бешено заколотилось в груди.
– Ишь ты, какой гладкий… – Солдат говорил неторопливо, будто рассматривая Распутина. – Белый да румяный, и борода завитая. И крест на пузе золотой… Что ж, выходит, это я за тебя здыхать должон? А?
Голос Федюнина вдруг поднялся до высокой ноты, задрожал слезами и ударил по сердцу, по нервам лежащих в палате солдат. Многие поднялись, со злобой глядя на растерявшегося «старца» и его придворных дам.
– Братцы! – уже кричал Федюнин. – Гони их в шею, кровопийцев! Навязались на нас… Душегубы! Распутники!
Краснушкин кинулся к Федюнину, на ходу видя, как солдаты с остервенением и ненавистью бросали в Распутина подушками, пузырьками, лекарствами…
Размахивая широкими рукавами рясы и придерживая рукой крест, «святой старец» быстрым шагом прошёл мимо доктора, обдав его запахом ладана и духов.
Узнав о случившемся, разгневанная императрица приказала перевести «недостойного» солдата из её госпиталя. Но Федюнину стало хуже. После нервного напряжения наступил упадок сил, началось кровохарканье. Он умирал, но глаза его были довольны, в них появился хитроватый огонёк.
– Потешился хоть перед смертью, – хрипел он Краснушкину. – Тут небось отродясь такого не бывало… Не смели… А я посмел. Не то бы ещё посмел, да вот смерть приходит…
Умер он перед вечером, наказав доктору отправить в деревню письмо и узнать, «если выпадет случай», как мальчонка.
Немецкая армия наступала по всему фронту, особенно на Варшаву. Отбиваясь часто только штыками за неимением винтовочных патронов, без поддержки своей артиллерии, героическая русская пехота умудрялась сдерживать немецкое наступление, а кое-где даже отвечать на него короткими контрударами.
На восток эвакуировалось все – штаб фронта, штабы армий, обозы, артиллерийские парки, тяжёлая артиллерия и часть лёгкой. Эвакуировалось население Варшавы, не пожелавшее оставаться при немцах. Анеля Шулейко и Зоя Сидорина уехали вместе с отрядом Союза городов. Вагонов, платформ не хватало. Войска двигались походным порядком, создавая у мостов пробки.
Батарея Звонарёва двигалась на Брест-Литовск, где надлежало сосредоточиться всему тяжёлому дивизиону.
Звонарёв направил свою батарею на переправу южнее Варшавы. Когда они спустились ужасающая картина: широким потоком ехала, шла, двигалась, как могла, отступающая армия. Повозки, двуколки, пушки, пулемёты, интендантские, штабные машины и главное – солдаты, солдаты и солдаты здоровые, больные, раненые – всё двинулось на переправу. Скорей за Вислу!
Напряжение последних дней, голод и усталость бессонных ночей, обида за отступление, за напрасно пролитую кровь и злоба, лютая, страшная злоба к офицерам и начальству, к тем, кто сначала приказывал наступать, а теперь гнал армию вспять, – всё это Звонарёв отчётливо прочитал на лицах солдат и ужаснулся: «Ну, быть беде! Народ дошёл до крайности. Довольно одной искры, чтобы вспыхнул бунт…».
У понтонного моста образовалась пробка. Комендант моста обещал переправить батарею только к вечеру. Приказав ездовым подтянуть поближе к переправе, Звонарёв стал наблюдать за мостом.
В это время переправлялся походный полевой госпиталь. Раненые с восковыми, заросшими щетиной лицами, с окровавленными грязными бинтами сидели, лежали на повозках, медленно пробирающихся к мосту. Солдаты, рвавшиеся к переправе, нехотя, угрюмо уступали им дорогу. На мост вступила вторая повозка, как вдруг из укрытия вышел комендант. Подойдя к переправе, он приказал прекратить продвижение госпиталя. Солдаты глухо зашумели, угрюмо поглядывая на коменданта, но с переправы не ушли.
– Кому сказано – освободить переправу! – с надрывом закричал комендант. – Нужно срочно переправить штабное имущество. А ну, сторонись!
К переправе спускалось несколько фурманок, груженных аккуратно упакованными ящиками.
– Братцы! Да что же это такое? – закричал сидевший на повозке раненый.
Воспалёнными, с набухшими веками глазами он смотрел на коменданта. В глазах солдата была такая злоба и ненависть, что у Звонарёва мороз прошёл по коже.
Опираясь здоровой левой рукой о плечо товарища, солдат тяжело поднялся во весь рост. Он поднял высоко над головой запелёнатую окровавленными бинтами руку.
– Гляньте, братцы! – всхлипывая, кричал он. – Окалечить сумели, а теперь – катись с переправы! – Солдат задохнулся от злобы.
И без того бледное лицо его налилось мертвенной желтизной:
– Кровопийцы! Сволочи! Бей их, братцы!
– Ты что орёшь? – взвизгнул комендант. – Бунтовать?! Ты у меня побунтуешь… – В руке его плясал револьвер.
Толпа притихла, затаилась как перед бурей. Слышно было с трудом сдерживаемое дыхание.
– Плевал я на твой револьверт! – Солдат презрительно плюнул в сторону коменданта. – Поехали, солдатики. – И он дернул здоровой рукой поводья.
Лошадь тронулась, солдат покачнулся, но удержался, и повозка, скрипя колёсами, двинулась к мосту.
Комендант с перекошенным от злобы лицом выстрелил два раза в спину солдату. Тот рухнул ничком, будто кто-то его толкнул сзади. Дико, страшно заржала лошадь – видно, пуля задела и её, – взвилась на дыбы и забилась в постромках.
– А-а-а! – как из одной могучей глотки вырвался крик ненависти. Солдаты кинулись на коменданта.
«Ну, всё, – подумал Звонарёв. – Собаке собачья смерть!».
– Дядя Серёжа, – подошёл Вася, – отойдите подальше. Народ озверел. Увидят офицерские погоны – несдобровать. Видите, как кинулись штабные врассыпную.
К Звонарёву спешили Лежнёв и Родионов.
– Ваше благородие, дозвольте пойти к переправе. Надо успокоить солдат да скорее наладить переправу. А то ведь и виноватому и невиновному – всем попадёт. У нас начальство на расправу коротко.
В это время кто-то из солдат прикладом вскрыл один из ящиков. Там оказалась посуда – старинные серебряные кубки, блюда, позолоченные бокалы, ковры, меха…
– Вот оно, штабное имущество!
– Барахольщики!
– Мы кровь проливаем, а они…
– Сволочи!
– Вали всё в реку!
Солдаты с остервенением рванули ящик на землю и, поддавая ногами, прикладами, улюлюкая, опрокидывали в реку. Следом бросили и растоптанное тело коменданта.
