отправляйтесь к ней, встаньте к ее левой скуле и передайте капитану Во, что на востоке-северо-востоке видны два неизвестных паруса. Вы их видели?
– Да, сэр, мы пару раз могли их разглядеть сквозь эти тучи.
– И что вы увидели?
– Я подумал, что они похожи на фрегаты. Один из них нес белый флаг, как будто для переговоров.
– К черту эти переговоры, Уильям. Эти подлые псы стараются прокрасться в наветренную сторону от нас. Нам стоит сделать то же самое, и будет проклят тот, кто придет последним.
– Аминь, сэр, так тому и быть.
– Так что подойдите к "Помоне" и сообщите им. Это довольно маневренное судно, несмотря на его уродливый, неуклюжий нос. Потом двигайтесь дальше в наветренную сторону и с первыми лучами солнца попробуйте получше их рассмотреть.
"Рингл" наполнил паруса ветром и развернулся. Джек вошел в свою каюту и склонился над картами, прикидывая возможные местные течения в такую погоду и в это время года. Он провел очень хорошее полуденное наблюдение, и оба его хронометра показывали очень близкое время; в этой сырой темноте он не мог надеяться увидеть какое-либо подтверждение, но был достаточно уверен в местоположении корабля, и в любом случае в этой части моря не было ни суровых рифов, ни коварных отмелей. При нынешнем или даже вдвое более сильном бризе у него было достаточно пространства, чтобы маневрировать против потенциального противника до завтрашнего полудня, и его беспокоил только неумелый экипаж "Помоны". Он не хотел пользоваться марсовыми или даже кормовыми фонарями, которые могли бы так легко выдать его передвижения противнику; но для того, чтобы бедняга Во со своей неуклюжей командой не потерял флагманский корабль, он спустил за кормой крепкую, хорошо снаряженную шлюпку, в которой находились Бонден и полдюжины его товарищей, которые должны были направлять путь фрегата рыбацким фонарем, если он собьется с пути.
Закончив с этим, он в последний раз взглянул на доску для исчисления курса и вахтенный журнал, нарисовал карандашом пробный круг на своей карте, указав точное время, вернулся на палубу и приступил к такой знакомой, приятной задаче – вести корабль против ветра, пользуясь каждым, даже самым незначительным изменением волнения моря или бриза. Окруженный отборными матросами, с полуслова понимавшими его приказы и мастерски умеющими выполнять их с максимально возможной скоростью, он набрал такой великолепный ход, что спустя два склянки и с величайшими колебаниями Хардинг, его первый лейтенант, попросил у него прощения и заметил, что "Помона" сильно отстает, в то время как была реальная опасность, что буксируемый за кормой катер может перевернуться.
Его слова вызвали сильное недовольство у всех, кто находился в пределах слышимости, но, оглянувшись, Джек воскликнул:
– Клянусь Богом, вы правы, Хардинг... Мы слишком разогнались.
Он повысил голос и отдал приказы, которые снизили скорость судна, – приказы, которым матросы подчинялись неохотно, с угрюмыми взглядами, но которые, тем не менее, за считанные минуты изменили звук воды вдоль бортов и под рулем, так что он уже не был волнующе настойчивым и превратился в совершенно обыденный шум.
– Прошу прощения, сэр, – сказал Киллик. – но ужин уже можно подавать на стол, когда вам будет угодно.
Стивен уже был в каюте, пытаясь наигрывать полузабытую мелодию пиццикато на запасной скрипке Джека.
– Я слышал ее давным-давно на перекрестке дорог, к северу от Дерри, а может быть, и просто где-то в графстве Донегол[41], на таком сборище для музыки, песен и, прежде всего, танцев, которые мы называем "сеилид"; но ближе к концу в ней было такое внезапное затихание, которое я не могу вспомнить.
– Потом вспомните, посреди ночи, – сказал Джек. – Пожалуйста, придвиньте стул и давайте приступим к еде: я просто умираю с голоду.
Они съели огромное количество супа из бычьих хвостов, причем Джек поглощал его так же жадно, как изголодавшийся юнга, затем половину небольшого тунца, пойманного на блесну, а потом почти неизменный поджаренный сыр – формаджио дуро с Минорки, похожий на чеддер, который удивительно хорошо подходил для этого блюда.
– Как приятно бывает насытиться, – заметил Джек, когда все было съедено. Он осушил стакан, бросил салфетку и сказал: – Стивен, вы не собираетесь ложиться? Уже очень поздно. Мы будем всю ночь лавировать против ветра, и ничего интересного не произойдет до самой утренней вахты, когда я надеюсь обнаружить этих хитрых негодяев с подветренной стороны.
Приятно было слышать такие слова, но едва только подали сигнал поднять койки на палубу (в шесть склянок, это было воскресное утро) и послышались звуки, сопровождающие тщательную уборку, как началось что-то очень похожее на сражение: довольно отдаленная поначалу канонада все усиливалась, и вскоре пушки, казалось, ревели уже совсем рядом.
Тем не менее, ничто не нарушало равномерного шарканья швабрами и протирания безукоризненно чистой палубы шканцев до безупречной сухости, не было слышно ни возбужденных криков, ни приказов, и, самое главное, не били боевую тревогу; и когда "Сюрприз" начал стрелять из своих орудий, Стивен начал просыпаться – не без труда, все еще несколько ошеломленный необычайно ярким и цветным сном, в котором он соединял скелет маленького примата, а Кристина Вуд руководила им или выполняла более тонкие работы, – и понял, что это вовсе не сражение, а неторопливый, размеренный и совершенно бесстрастный ответ на салют.
В комнату ворвался молодой джентльмен, встал у койки Стивена и очень пронзительным голосом прокричал:
– Сэр, будьте добры, если вы уже проснулись, капитан просит вас подняться на палубу в форме, – Очевидно, ему было приказано сделать ударение на последних словах, и он сделал это с с такой силой, что его ломающийся голос стал пронзительнее на целую октаву.
Сообщения о требовании надеть форму и принять надлежащий вид также дошли до Киллика, который, открыв дверь, крикнул:
– С вашего позволения, мистер Спунер, мне нужно заняться доктором. Приказ капитана. Нельзя терять ни минуты, а то нам придется туго.
Что он имел в виду, было не совсем ясно, но он вытолкнул юнгу вон и с рвением, сравнимым только с его желанием получить прощение, сорвал со Стивена ночную рубашку, вытер губкой и намылил ему лицо, гладко выбрил, как жениха, надел на него чистые подштанники, батистовую рубашку и парадную форму, шипя при этом и словно успокаивая норовистую лошадь, поправил галстук, надел и пригладил его лучший парик, – причем все это без единого слова в ответ на все более раздраженные расспросы Стивена, но с таким напором, который
