бежали эти минуты, он с необычайной остротой осознал, что значит его состояние, лежащее в сундуках внизу, для него, его дочери и для тысячи различных сторон его жизни. Ему и в голову не приходило, что деньги могут иметь такую ценность и что он может ими так дорожить. Между "Ринглом" и мысом на разбивающихся о берег волнах качались чайки. Он повернул свое изможденное лицо к тем, кто был у руля и, словно почувствовав на себе его взгляд, Рид обернулся к нему. В выражении лица молодого человека было что-то от той безумной веселости, которую Стивен часто видел у Джека Обри в подобные критические моменты, и, улыбнувшись, юноша крикнул:
– Будьте наготове, доктор, и держитесь крепче, – сказал он и добавил несколько слов Слейду, что-то насчет сухаря. Затем он и Бонден, налегая на румпель и не сводя глаз с шкаторины фока, слегка повернули шхуну под ветер, а потом еще немного.
Стивен увидел, как этот ужасный край мыса, теперь бывший так близко, стремительно удаляется влево, и его выдающаяся в море оконечность оказалась как раз напротив их левого борта, буквально метрах в десяти. Он услышал, как юный Рид крикнул:
– Бросай его посильнее!
Слейд швырнул сухарь, он ударился о скалу, и под взрыв хохота они промчались мимо мыса, направляясь в открытое море.
Люггер наугад выстрелил из пушки и лег на другой галс, не в силах обогнуть мыс, теряя пространство, скорость и свой ускользающий приз. Погоня продолжалась еще несколько часов, но к полудню люггер безнадежно отстал, и над горизонтом виднелись только его мачты.
Команда пребывала в состоянии необычайного благодушия, матросы часто смеялись, напоминая друг другу, что "когда они огибали этот старый мыс Варес, до него можно было сухарь добросить, ха-ха-ха!" Некоторые пытались объяснить свой восторг миссис Оукс и Бригите, но, хотя им удалось передать общее чувство радости и благодарности судьбе, все же слушатели не смогли его в полной мере разделить к тому моменту, когда "Рингл" вошел в порт Ла-Корунья, или, как называли его некоторые, Гройн.
Когда Стивен стоял на носу, с улыбкой глядя на оживленную гавань и город, Моулд как бы невзначай подошел к нему и сказал уголком рта:
– Я и мои приятели знаем Гройн так же хорошо, как и Шелмерстон: именно сюда мы обычно приходили за бренди. И если вы хотели бы, чтобы товар был выгружен, так скажем, незаметно, мы знаем одного человека, – абсолютно честного, иначе его бы уже давно прикончили, – который мог бы помочь.
– Спасибо тебе, Моулд, большое спасибо за твое любезное предложение, но на этот раз – в этот раз, понимаешь? – я собираюсь его выгрузить с соблюдением всех официальных формальностей. Я так и собираюсь сказать капитану порта и его людям. Но я очень благодарен тебе и твоим друзьям за желание помочь.
Несколько часов спустя Стивен, сидя в каюте с совершенно безмолвным Ридом и двумя старшими портовыми чиновниками, сказал:
– И кроме военных припасов, принадлежащих этому судну, тендеру недавно заходившего сюда корабля Его Британского величества "Беллона", которые не являются декларируемым товаром, здесь нет ничего, кроме некоторых ценностей, принадлежащих лично мне, и я собираюсь передать их в отделение "Коммерческого Банка Святого Духа" в этом городе. Я знаком с доном Хосе Руисом, его директором, который изначально и отправил их мне. Поскольку они хранятся в золотых монетах, в английских гинеях, то, конечно, не облагаются пошлиной.
– О какой сумме идет речь?
– Количество гиней я назвать не могу, но вес, по-моему, где-то между пятью и шестью тоннами. Вот почему я должен просить вас оказать мне величайшую любезность и предоставить этому судну место у причала, и, если возможно, одолжить мне пару надежных крепких людей для переноски сундуков. А здесь, – Он указал на два маленьких, но увесистых холщовых мешочка. – я подготовил некоторую сумму, которую, надеюсь, вы распределите по своему усмотрению. Я смею надеяться, что мы договорились, господа? Если так, я должен поспешить на берег, поговорить с доном Хосе о золоте, а потом сразу же поспешить и засвидетельствовать свое почтение губернатору.
– О, сэр, – вскричали они. – губернатор уже на полпути в Вальядолид. Он очень расстроится.
– Но полковник дон Патрисио Фицджеральд-и-Сааведра, я надеюсь, все еще здесь?
– О, конечно, разумеется, дон Патрисио здесь, и со всеми своими людьми.
– Кузен Стивен! – воскликнул полковник. – Как я рад вас видеть! Каким, надеюсь, добрым ветром вас занесло в Галисию?
– Сначала скажите, как вы сами поживаете? Фортуна к вам благоволит?
– Скорее, я в укромных частях у Фортуны[100]. Но солдату недостойно жаловаться. Прошу вас, рассказывайте.
– Ну что ж, Патрик, я привез свою дочь Бригиту и женщину, которая за ней присматривает, потому что хотел бы, чтобы они провели некоторое время с тетей Петрониллой в Авиле; у них есть слуга, Падин Колман, но в этой стране неспокойно, путь им предстоит долгий, а мне самому нужно уезжать, и мне не хотелось бы отпускать их одних, тем более что они не знают и слова по-испански. Руис из банка заказал экипаж с курьером, говорящим по-французски, и обычной охраной, но если бы вы могли одолжить мне хотя бы полдюжины ваших солдат с офицером, вы бы мне оказали чрезвычайную услугу, и я был бы намного более счастлив, отправляясь в плавание.
Полковник оказал ему чрезвычайную услугу, но, взглянув на лицо Стивена, когда он стоял на носу "Рингла", наблюдая, как восьмерка лошадей тащит огромную карету вверх по холму за Ла-Коруньей, с кавалерийскими эскортом впереди и сзади, из которой две руки машут белыми платочками, все машут и машут, пока совсем не скрываются из виду, никто бы не подумал, что он выглядит намного более счастливым.
– Итак, сэр, – смущенным, сочувственным голосом произнес Рид, когда Стивен вошел в каюту. – мы намерены отдать швартовы, как только этот огромный португалец уберется с дороги; но я не помню, сэр, что вы когда-нибудь сообщали мне о нашем следующем месте назначения, раз мы не нагнали коммодора в Гройне.
– Разве? – спросил Стивен. Он задумался, и пауза затянулась. – Иисус, Мария и Иосиф, – пробормотал он. – я забыл его название. Это слово где-то на языке вертится, но ускользает от меня... там гнездятся буревестники: возможно, тупики, а еще летучие мыши, в огромной, продуваемой всеми ветрами пещере... где-то далеко в море, какие-то острова... вспомнил: Берленгаш! Ну,
