я не отдам.
Он утешеньем был моим всегда.
Он в трудные спасал меня года —
Вот столп и утверждение мое:
Пороховница и мое ружье.
Да, в самом деле, мне, собственно, не следовало бы жаловаться. При всей моей бедности я обладал еще многим. Надо мной светило Божье солнце, меня окружала чудесная природа, на моем дворе был у меня свой собственный мирок. Сколько удовольствия доставляли мне мои ручные ибисы, большие живые птицы. Как ласкались ко мне обезьяны, как любила меня Бахида. Правда, денег у меня не было, и часто приходилось задавать себе вопрос: «Что будем мы завтра есть?» Часто отнимала у меня силы и мужество противная перемежающаяся лихорадка, это дьявольское наваждение. И при этом какой глубокий, горький гнев питал я к большинству людей, с которыми мне приходилось входить в более близкие сношения и которые почти все клеветали и обманывали меня и почти лишили меня моей любви к человечеству; и теперь, когда я спокойно и безучастно смотрю на их хлопотливое существование, мне приходится смеяться над моими тогдашними мыслями, но и теперь еще я нахожу их понятными. Тогда часто ходил я к Бауэргорсту, чтобы выбить из головы тяжелые мысли, или для того, чтобы поболтать с ним. Иногда мы и спорили друг с другом, но мир скоро восстанавливался снова. По целым часам, бывало, играл я с Бахидой! Я очень полюбил ее, она сделалась моей лучшей приятельницей. В характере ее соединялись чистосердечие, сила, честность и добродушие. Но кто же наконец была эта Бахида? — спросит читатель. Мне бы следовало, правда, раньше рассказать это, тем более что, как мы знаем, «Бахида» — имя девушки, значащее по-персидски «счастливая». Поэтому можно бы подумать, что любовь к женщине была тогда моим утешением. Действительно, Бахида была женского рода, но не девушка; короче сказать, Бахида была молодая львица, принадлежавшая Бауэргорсту, воспитание которой он поручил мне. Он получил ее в подарок от Лятиф-паши, потому что я сказал ему, что друг мой находит очень милым это молоденькое животное. Львице было, должно быть, около полугода, когда мы получили ее. Величиной она была со среднего барсука, совершенно ручная и привыкшая к людям, так что бегала повсюду свободно. Я особенно занимался ею, и скоро мы подружились.
Она следовала за мной по пятам, как собака. Часто посещала она также и своего бывшего хозяина, которого она тотчас же узнавала, если он пешком или верхом приближался к нашему дому. Ночью нередко львица спала со мной; она была ручнее собаки и вообще вела себя очень хорошо. Только когда она стала постарше, ее приходилось иногда наказывать за резвость. Она играла с павианами, которые были у нас, но те со страхом избегали ее. Однажды съела она маленькую обезьяну, другой раз убила одним ударом лапы барана, с которым часто играла. Когда уже слишком строго наказывали ее, то она неистово наступала на нас, но очень скоро снова усмирялась и делалась по-прежнему добродушна. Мы проводили много приятных часов с этим милым животным, и я убедился, что звери могут иногда восполнять недостаток общения с людьми.
Так прожил я лето 1851 г. Много было в нем тяжелых дней, но были и хорошие. В Хартуме все шло своим обычным порядком, без событий, которые бы внесли малейшую перемену в нашу однообразную жизнь. Заметки о пережитом были всегда коротки. Но я все-таки хочу сообщить из них кое-что.
8 мая 1851 г. Получено несколько писем с родины.
9 мая. На базаре повесили одного убийцу.
17-го у нас была довольно сильная гроза; 24-го крокодил сожрал мальчика лет восьми на одной песчаной мели Голубого Нила; 1 июня поехали мы в Гальфайю и посетили там одного моего знакомого турка, Ибрагим-ара, который принял нас очень радушно. В конце июня ушел от меня мой служитель Али-ара, потому что вздумал жениться на вдове одного богатого турецкого купца и был определен пашой кавасом Нахзир-эль-Энке с содержанием 150 пиастров в месяц. Али-ара надеется удвоить эту сумму посредством многих браков по принуждению. Он уверял меня, что совершенно доволен своим домашним счастьем и благодарит своего доброго гения, который соединил его со мной и сделал его тем, что он есть. Да будет счастлива эта честная душа. К сожалению, как я недавно узнал, его упрятали в тюрьму.
В начале июля приехал сюда наш домохозяин, некий Солиман-эффенди из Кордофана, без разрешения своего начальника, уже неоднократно упоминаемого Мухаммед-ара-Ваннли, чтобы принести паше жалобу на этого последнего. Так как Мухаммед-ара ведет войну против короля такальского, то путешествие это признано дезертирством и он будет наказан 500 ударами плетью и с шэба на шее отправлен к своему бессовестному начальнику. 26 турецких солдат, пришедших прежде него также с жалобою на Мухаммед-ара, были точно так же наказаны и потом отправлены в Кхассан на работы в рудниках.
Паша редко смягчается при таких поступках; для преступников он не признает никакой пощады. Два турецких солдата, бывших в услужении Ибрагим-ара в Гальфайе, из которых один, раз уже наказанный за грабеж, обвинен в убийстве и теперь сидел в тюрьме в Гальфайе, а другой был его караульным, бежали и на украденных верблюдах направились к границе Абиссинии. Их преследовали, догнали и хотели взять под стражу, но они убили нескольких из преследовавших их солдат и сдались только тогда, когда были изранены и лишены возможности защищаться. Их возвратили обратно в Гальфайю и доложили паше о случившемся. Последний отдал приказ расстрелять обоих преступников, но прежде исполнения этого приказа один из них умер от ран, а другой был при смерти. И умершего и полуживого связали, на анакарибе вывезли за деревню и застрелили обоих пулей в грудь.
Бауэргорст покончил свои дела в Хартуме. Он увидал, что теперь ему почти нечего было делать, и порешил возвратиться в Каир, чтобы оттуда с большими капиталами произвести новый торговый оборот, который бы дал ему больший барыш. Дружба его ко мне простиралась так далеко, что он обещал взять меня со всем моим багажом с собой в Каир и заплатить за меня все дорожные издержки. Теперь дело стало за тем, даст ли мне мой главный кредитор, паша, разрешение на выезд. Вследствие этого, 3 августа мы отправились к нему: Бауэргорст — чтобы проститься с ним, а я — чтобы попросить его взять вексель на Каир.
Паша был в дурном расположении духа и сначала очень холоден. Прежде всего я перевел ему прощальные слова Бауэргорста, а затем перешел к своей
