Частное поручение
Глава I
УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС
Горы здесь начинаются незаметно. Сперва земля, обвитая пестрыми травами, собирается в складки. Дальше на запад они переходят в холмы, на которые взбегают тонкие, редкие елочки и березки. Но когда, стоя на таком холме, внезапно поднимешь глаза — перед тобой возникнет зеленая гряда гор. Зеленая потому, что густой чистый лес, словно сбежав с равнины, ринулся в горы, но так и застыл на них — не сумел сдвинуться с места, чтобы перевалить хребты и спуститься в другую долину. И остались Карпаты в этом зеленом плену смоляных запахов.
С древних времен люди, защищая себя, устанавливали границы земель своих вдоль естественных рубежей — рек. Но в этих местах реки строптивы. Презрев людские правила, они текут в разных направлениях. Природе нет дела до того, что где-то здесь пролегла государственная граница: река перемахнула ее и катит свои коричневатые и обильные в паводки воды через кордоны двух государств.
В этом году паводок был особенно размашист. Вода залила поймы, до которых уже много лет не докатывалась. Но сейчас был июль, река давно угомонилась, и в пойме люди косили траву.
Прислушиваясь к звеняще-поющему взмаху кос и вдыхая сочный запах свежескошенной травы, старший сержант Стопачинского линейного пункта железнодорожной милиции Мирон Иванцев вышел из поселка Гаи и направился по дороге в Стопачи: с восьми утра Иванцеву заступать на дежурство по станции.
Привычные пять километров от родного села до Стопачей Иванцев любил пройти не торопясь, завернуть по дороге на вырубку, где живут веселые сезонные лесорубы.
Первым нынешним попутчиком Мирона был худой небритый мужичок, лениво подгонявший мосластую кобылку, запряженную в дребезжащую фуру.
Поравнявшись с ней, Иванцев придирчиво оглядел вихлявшее колесо повозки, потом сонную физиономию возницы и заметил:
— Ты бы новую втулку поставил, кавалерист. Гляди, вон — колесо, ровно тебе кум со свадьбы — то вправо, то влево.
— Ишь ты, радетель, — огрызнулся мужичок. — Ты моему председателю скажи, не то у него весь колхоз скоро на обе ноги припадать начнет. Я-то здесь человек новый. — Хлестнув лошаденку обдерганным кнутовищем, возница разбойно свистнул, оглянулся на Иванцева — и фура вмиг скрылась за поворотом.
Потом далеко впереди старший сержант увидел пешехода.
Мирон загадал, как когда-то в детстве любил, — если до развилки поравняется с этим человеком, значит в ближайшее воскресенье ему не придется дежурить.
Он ускорил шаг. Заметив подошедшего сержанта, прохожий снял старенькую захватанную шляпу и поклонился.
— Здоров, дед, здоров, — отозвался Мирон, довольный тем, что настиг его все-таки до загаданного места. — Куда путь держишь?
Попутчик что-то промычал и показал грязной, давно не мытой рукой на рот.
«Немой, бедняга — Иванцев сочувственно оглядел видавшую виды одежонку спутника: засаленный киптар, холщовые продранные штаны, на которых пестрели латки, прихваченные быстрыми широкими стежками, избитые постолы.
«Вот бродяжит человек. Это тебе не колесо на фуре. Человек. Его бы еще к делу пристроить можно… Видно, хозяйки нет», — подумал Мирон, глядя на широкую белую заплату, кое-как прикрывшую прореху на полупустом заплечном мешке.
— Ты что же, побираешься, а, дед? — осведомился Иванцев.
Но тот опять промычал и бессмысленно улыбнулся, указав на гнилозубый рот, обросший свалявшимися усами. Потом похлопал себя по уху.
«Глухонемой. Вон как!» — догадался старший сержант. Махнув рукой на такого собеседника, Мирон свернул на широкую тропу, протоптанную к маленькой лесопилке, стоявшей на кремнистой площадке горы.
Любитель побеседовать с попутчиками, Мирон нынче был раздосадован: один на колченогой фуре попался, злоязыкий черт; второй — глухонемой.
Иванцев быстро шел в гору, перепрыгивая корневища, выпиравшие из-под земли.
— Эге-ге-гей! Мирон! Неси табачок! — закричали сверху рабочие, заметив знакомую фигуру старшего сержанта.
— А что будете делать, когда курить брошу? Мох сушить?!
На лесопилке раздался смех, заглушаемый визгом циркулярной пилы.
— Эй, Левко, выключи рубильник, Мирон новости рассказывать будет, — скомандовал кто-то. Пила умолкла.
Иванцев взбежал на площадку, схватил валявшуюся ветку хвои, сбил ею пыль с сапог, пожал всем руки и достал папиросы. Пачка «Прибоя» тощала на глазах у Мирона. Но так уж было заведено. Пусть каждый имел свой табачок, но одну пачку папирос Иванцев приносил сюда на общий раскур всякий раз, когда шел утром на дежурство. И здесь к этому привыкли.
Время за разговорами и шутками летит быстро.
Иванцев глянул на большие плосковатые часы и заторопился. Он опаздывал.
— Ну, ладно, хлопцы. До следующего раза, — Мирон, спрыгнув с верстака, отряхнул стружки с брюк, одернул гимнастерку и начал прощаться.
— А к лесорубам заглянешь? — спросил кто-то. — Там новенькая табельщица, Мирон.
— Некогда, братцы, — улыбнулся старший сержант. — Пойду через гору.
— Смотри, чтоб не зашибло. Бревно не разбирает, кто ты есть: милицейский или так просто, — напутствовали Иванцева рабочие.
— Обойдется, я зоркий, — откликнулся Мирон уже на ходу.
Хотя предупреждение друзей и прозвучало шуткой, однако Иванцев знал и серьезную ее сторону.
С горы, через которую старший сержант собирался идти, чтобы выиграть время, спускался деревянный гладкий жёлоб. По нем сверху, догоняя друг друга, неслись вниз, к реке, на сплав тяжелые сырые бревна. Ходить через гору было запрещено, так как в жёлобе часто образовывался затор и тогда многопудовые буковые и сосновые стволы, грохоча, вылетали, как спички, из деревянного русла. Они летели в разные стороны, сшибая все, что попадалось на их пути.
Проселок, по которому Мирон вышел из своего села, огибал гору подковой, Иванцев же пошел напрямик.
От быстрой ходьбы по гимнастерке пошли темные потные пятна. Уже стало хорошо слышно, как по ту сторону горы шумно летят вниз по желобу бревна.
Тяжело дыша, Мирон перевалил гору, аккуратно перелез через колючую проволоку, ограждавшую опасный участок, и начал спускаться. Сквозь редкие елочки внизу уже виднелись пристанционные постройки, маленькие фигуры пешеходов.
Иванцев закурил, глубоко затянулся и широким шагом двинулся через кустарник. А в стороне, обгоняя его, неслись сверху по деревянному рукаву бревна.
Мирон миновал песчаную просеку и увидел метрах в ста ниже себя фигурку спускавшегося человека. Когда тот вышел на светлую полянку, Иванцев по белой латке на заплечном мешке и усталой походке узнал глухонемого. Старший сержант зашагал размашистей.
«Черт его понес сюда, — думал Иванцев. — Ну, глухонемой, так не слепой же. Проволоку видел. Ясно, что сюда хода нет».
Мирон почти перешел на бег и вдруг с ужасом увидел, как на полдороге между ним и глухонемым, подпрыгнув на округлом повороте жёлоба, комлем вверх
