эти вечные комиссии из Управления войск — нашли время приезжать.
Из медицинского отдела Управления прикатил подполковник Шапиро. Хоть бы он уже спокойно посидел. Так нет, звонит: на каком основании выписался из лазарета майор Рогов? Как будто он, Кулемин, должен был сам ставить Рогову градусник! Но с подполковником медслужбы Шапиро Кулемин мог уже не стесняться: Борьку Шапиро знал с 1929 года по Средней Азии, когда тот был младшим врачом отряда, а он — Яков Кулемин — помощником командира сабельного эскадрона. Три года они жили в одной хибарке.
Прикрыв трубку ладонью, Кулемин тихо ругнул Шапиро. Тогда тот пришел сам. Они покричали друг на друга, успокоились, и тогда Кулемин «излил» товарищу свою душу.
Подполковник, казалось, слушал старого приятеля невнимательно: он изрисовал рожицами лист бумаги на столе Кулемина и ни разу, хотя бы из сочувствия, не вставил ни одного словечка.
«Эх, Борька, Борька, бумажным ты военным стал», — с глубокой душевной горечью подумал Кулемин.
Но Шапиро вдруг улыбнулся:
— Позови-ка, Яша, сюда кого-нибудь из связистов. Толкового парня.
— Это зачем?
— Давай, давай. Проверим — не зря ли ты медицину нашу хаешь.
Пришел старшина-сверхсрочник. Они уселись с Шапиро на диван и долго шептались, не мешая Кулемину заниматься своими делами. Когда старшина ушел, Шапиро попросил Кулемина часа через два доставить глухонемого в лазарет на медосмотр: — И вот что, гусар, подкрути-ка свои усы и не вешай носа, — подмигнул он и вышел.
Когда Кулемин прибыл в лазарет, он увидел довольно странную картину: все три отрядных врача и Шапиро — четвертый вертели перед собой совершенно нагого Бийчука. Кулемин ничего не понимал, но от расспросов удержался и сел в сторонке. Он плохо разбирался в медицине, но считал, что если у человека не в порядке барабанная перепонка и речевой аппарат, то измерять ему грудную клетку, кровяное давление и силу легких не к чему.
Кабинет начальника медчасти, где происходил осмотр, был уставлен всевозможными медицинскими аппаратами. Назначение многих из них Кулемину было непонятно. Вот, например, эта штуковина, вроде реостата. К ней подключены на длинных проводах два металлических карандаша. Но что это? За аппаратом в белом халате с заправским докторским видом сидит старшина-связист. Кулемин крякнул.
Испробовав на глухонемом всю свою технику, Шапиро подвел Бийчука к старшине, восседавшему за реостатом. Что-то написав большими буквами на бумажке, подполковник подал ее Бийчуку. Потом указал на реостат и металлические карандаши. Кажется, глухонемой понял, что от него хотят. Не понимал ничего только Кулемин, следивший за манипуляциями Шапиро. Тогда врач объяснил, что это новый аппарат для исследования нервной системы. Больному следует взять в обе руки металлические карандаши и выпустить их, едва он почувствует легкий удар тока. Вот и все. И вдруг Кулемин вспомнил. Еще до войны на приморском бульваре в одном из небольших городков он видел примерно такой аппарат.
У входа в городской сад стояли медицинские весы, и маленький старичок, похожий на провинциального аптекаря, приглашал граждан «уточнить свой вес», измерить силу и выдержку. Два ручных силомера постоянно переходили из рук в руки толпившихся. А вот выдержку испытывали при помощи точно такого же реостата с подключенными к нему металлическими карандашами. Любители брали их в руки, сжимали в кулаках, широко расставляли ноги и ждали, пока старичок включит ток. Сперва ток был почти нечувствителен. Владелец прибора посмеивался, предлагал бросить электроды, пока не поздно. Но никто не бросал, и старик добавлял напряжение. Здесь начиналось самое смешное: люди напрягались, вытягивали вниз трясущиеся руки, потом их начинало выворачивать, и клиенты, наконец, просили о пощаде: бросить карандаши уже было невозможно. Вокруг смеялись любопытные.
Но зачем Шапиро затеял это? Кулемин ждал, что будет дальше.
Глухонемой взял карандаши. Старшина включил ток. В это время на столе рядом зазвонил телефон. Бийчук вздрогнул от легкого удара тока и выпустил карандаши. Но Шапиро снова повторил процедуру. Старшина включил реостат, и опять зазвонил телефон — и опять Бийчук выронил электроды. Так повторялось несколько раз.
— Товарищ полковник, — обратился Шапиро к Кулемину, — распорядитесь, чтобы прекратились телефонные звонки. Мы работаем. Повторите еще раз, доктор, — кивнул Шапиро старшине и протянул Бийчуку карандаши. Тот взял.
Кулемин уловил в лице глухонемого тревогу: тот силился понять, что здесь происходит, но бессмысленной улыбкой пытался это скрыть. Лишь на висках вздулись синие вены. Он сжимал в руках карандаши, следил за пальцами старшины, передвигавшими рычажок реостата. Ток включен. Глухонемой это чувствует. Тотчас же на столе звонит телефон. «Замыкание», — думает Кулемин. Шапиро зло косится на телефон.
«Опыт Шапиро», как окрестил его Кулемин, повторялся через неравномерные промежутки. Вот опять поворот ручки, включающей ток, снова звонит телефон — и со стуком падают брошенные Бийчуком карандаши-электроды. Вскочивший старшина сует под нос глухонемому вилку от провода реостата: он не был включен, ток не бил в руки глухонемого! На столе просто зазвонил телефон, и выработанный на этот звук условный рефлекс сделал свое дело, помимо сознания Бийчука. Он «почувствовал» ток и тогда, когда его не было. Ощущение тока принес ему телефонный звонок. Нервная система уже одинаково реагировала на два одновременных раздражителя: ток и звук! Бийчук бросил карандаши и тогда, когда был включен только один раздражитель — звук…
«Глухонемой» слышал все! Годы изматывающей тренировки под наблюдением специалистов закалили и без того крепкие нервы. Разорвись над ухом снаряд, он не вздрогнул бы, но воле не подчинялись его движения, связанные с продолжительным, одним и тем же внешним раздражением. Этого не учли не только в диверсионной школе, но и опытные невропатологи, которых он приводил в изумление. Собственно, учитывать рефлексы было ни к чему: подавить их невозможно. И «глухонемой» заговорил.
Настоящая его фамилия была Омелько. Зенус Омелько. Родился он в семье попа униатской церкви. Отец готовил Зенуса к духовной карьере. После семинарии Омелько, благодаря связям отца, получил приход в небольшом городишке на Волыни. Но ряса была тесна для Зенуса. Он начал опускать в свой карман добрую половину пожертвований прихожан и посещать далеко не богоугодные заведения. Ему было 25 лет. Его бывший духовник, ставший к тому времени влиятельной фигурой при митрополите Шептицком, осторожно прикрывал «шалости» своего ученика. Однако Зенус пошел дальше. Не довольствуясь тайной благосклонностью молодой супруги местного фабриканта, Омелько совратил пятнадцатилетнюю прихожанку. Поднялся скандал. Зенусу пришлось расстаться с духовным саном. Но старый покровитель и здесь не оставил в беде разгулявшегося воспитанника. В одну из своих поездок в Ватикан он взял его с собой. По дороге, в Мюнхене, Омелько был представлен бывшему управляющему митрополитскими поместьями одному из главарей организации украинских националистов Андрею Мельнику. Это знакомство было для
