встало бревно. На него сверху с огромной скоростью и силой налетело другое, затем — еще и еще. Грохоча на весь лес, стволы начали разлетаться в стороны, громко и тяжело шлепаться на землю, затем шумно катиться вниз — напролом.
Все это произошло в мгновенье. Иванцев, заметив летевшие в спину глухонемого многометровые кругляки, не успел даже вскрикнуть. Он лишь увидел котомку с белой заплаткой и ее владельца, вовремя отбежавшего в сторону.
«Успел!» — широко улыбнулся старший сержант и вытер крупные горошины пота с веснушчатого лба белым рукавом гимнастерки, по которому протянулся грязноватый след.
Иванцев догнал глухонемого и тронул его за плечо. Тот оглянулся, и Мирон увидел в уставших глазах его страх и радость человека, случайно оставшегося в живых.
«То-то! — улыбнулся Мирон. — Не всегда просторно, где торно».
Они пошли рядом. Старший сержант сперва хотел хорошо ругнуть своего попутчика: не лезь, куда не надо, но сознание того, что человек остался цел и невредим, изменило его намерение. К тому же, что на пальцах ему растолкуешь?
«Однако позволь, — подумал Мирон, — глухонемой-то, глухонемой, а когда бревна из желоба загромыхали ему вслед — услышал! Спиной-то видеть не мог».
Они уже подходили к маленькому пристанционному базарчику, когда старший сержант, достав из нагрудного кармана пачку документов, показал их попутчику и начал втолковывать ему, мол, свои покажи. Глухонемой долго не понимал, чего от него добивается этот молодой загоревший хлопец. Наконец, он улыбнулся, замычал и полез за пазуху, откуда извлек бумажку.
Замусоленная, оборванная на изгибах, она оказалась справкой какого-то сельсовета Ровенской области и удостоверяла, что гражданин Бийчук Николай Богданович, 1901 года рождения, является инвалидом 1-й группы: глухонемой от рождения.
«Сведу-ка его к нам на всякий случай, — решил сержант. Было уже около восьми. Приближалось время его дежурства, а вести Бийчука в районное отделение милиции — на это потребовалось бы немало времени.
Начальник линейного пункта железнодорожной милиции станции Стопачи капитан Никольский прибыл сюда всего месяц назад откуда-то из восточных областей страны. Он оглядел задержанного, его документы и приказал отпустить.
Но Иванцев, отозвав его в сторону, что-то прошептал на ухо.
— А зачем нам медицина, — улыбнулся Никольский. Он вышел в другую комнату, где быстро снял туфли, и возвратился в одних носках. Осторожно подошел к стоявшему спиной Бийчуку и выстрелил над самым его ухом из пистолета. Даже Иванцев, смекнувший сразу в чем дело, вздрогнул: так сильно грохнул в комнате пистолет. Но нищий и глазом не моргнул. Он по-прежнему смотрел на Иванцева широко открытыми глазами. В них было только удивление и желание понять, что же это такое говорит ему старший сержант.
Капитан Никольский надел туфли и приказал отпустить «глухаря» на все четыре стороны.
Иванцев был сконфужен. Он вывел глухонемого на улицу и знаками объяснил ему, что тот может уходить. Закивав головой, Бийчук спустился с крыльца и вскоре скрылся за углом.
Минут через десять около станции остановилась машина. С нее соскочил солдат-пограничник Басаджиев. У него была перевязана рука. Увидев шедшего по перрону Иванцева, он молча кивнул ему и направился было к товарной конторе.
— Эй, друже, — окликнул его Иванцев, удивленный тем, что его давний знакомый, всегда словоохотливый, в этот раз сухо кивнул головой. — Спешишь, что ли? Руку-то чего завязал?
— Э-э-э, — поморщился Басаджиев. — Это что! Другая беда у нас. Нарушение было. Прошел, паразит.
И тут Иванцев опять вспомнил о глухонемом.
Старший сержант, выросший здесь, в пограничных местах, знал почти всех жителей в Стопачинской округе. Вместе с тем, по складу своего доброго характера, он без предвзятости относился к появлению каждого нового лица в этом малонаселенном районе.
Поделившись своими впечатлениями о встрече с глухонемым, старший сержант услышал от Басаджиева немножко обидную фразу:
— Неосторожный ты человек, Мирон Иванцев, — покачал головой пограничник и побежал звонить в отряд.
Тем временем Иванцев и ефрейтор — шофер машины — бросились на поиски глухонемого. Но того и след простыл. Иванцев недоумевал. Все тут на виду. Не ушел же он по шпалам за сто километров в эти несколько минут! Поиски продолжались. Когда приехала вторая машина с пограничным нарядом, бросились уже искать Иванцева. Он появился неожиданно и не один. Впереди, мыча и возмущенно жестикулируя, шел Бийчук. Его нашли рабочие топливного склада за штабелем подготовленных к погрузке бревен: глухонемой спал, как убитый.
В погранотряде врач осмотрел задержанного и сделал неопределенное заключение: «…может быть. Хотя со стороны слухового аппарата никаких видимых изменений нет. Правда, медицине известны случаи…» Но начальник погранотряда полковник Кулемин перебил его нетерпеливым взмахом руки. Запросили Ровно. Ответ пришел такой же неопределенный. В том сельсовете, который выдал справку Николаю Бийчуку, есть деревня, где чуть ли не половина жителей носит эту фамилию. Деревня так и называется: Бийчуки.
Решили все-таки послать туда фотографию задержанного.
Самый тщательный обыск ничего не дал. Нищий, как нищий.
Ночью Басаджиев, который числился ходячим больным в лазарете, уговорил своего земляка — дежурного фельдшера младшего лейтенанта медслужбы Нарзулаева произвести эксперимент. К этому делу был приобщен также помощник начальника караула. Втроем они тихонько подошли к отрядной камере предварительного заключения и прислушались. Бийчук спал. Дверь была открыта с величайшей осторожностью. Нарзулаев, сжимая в одной руке секундомер, другой нежно, словно к руке любимой девушки, прикоснулся к пульсу спящего и мигнул Басаджиеву, Тот не своим голосом закричал: «Стой! Руки вверх!» Бийчук продолжал спать. И по лицу Нарзулаева все поняли, что пульс остался без изменений.
Неизвестно, какими путями, но наутро слух о ночном «медицинском эксперименте» дошел до полковника Кулемина. Его резолюция на «акте экспертизы» была короткой и выразительной: «Рядовому Басаджиеву после выздоровления — трое суток; помощнику караульного начальника старшине Беляеву — пять суток ареста; младшему лейтенанту Нарзулаеву — выговор».
Кулемин с утра был не в духе. «Не с той ноги встал», — говорили в таких случаях его подчиненные. Нарушитель до сих пор не был найден. Люди сбились с ног. За долгие годы пограничной службы немедленное задержание нарушителя было для Кулемина не только вопросом долга, но и самолюбия. «Позор, понимаешь ты, это позор, — говорил он своему начальнику штаба. — Теперь этот глухой нищий. Не нравится он мне. Но не могут же мне, в конце концов, нравиться все нищие. Улик-то никаких: ни прямых, ни косвенных. Сегодня еще надо вызвать специалиста-ушника. Если он даст такое же заключение, как и первый: «…может быть, …хотя, …медицине известно», то Бийчука придется отпустить. Мы не имеем права держать его».
С утра, как назло, Кулемина начали осаждать со всякой «ерундой». То начфин пришел с банковскими документами, то заместитель по снабжению поссорился с кем-то, а тут еще
