вас денешь, заядлых? Если бросать, так вообще, а не случая ради.
Летчик два раза глубоко затянулся, выбросил окурок и уселся Поудобней.
— Ночью, в 2 ч. 51 мин., — начал он сухо и по-военному лаконично, — с постов сообщили, что на большой высоте неизвестный самолет пересек воздушное пространство над государственной границей. Курс — юго-восток. В 3 ч. 15 мин. наши истребители в 250 километрах к югу от границы обнаружили реактивный бомбардировщик. На приказы истребителей следовать за нами с бомбардировщика был открыт огонь. Наши ответили тем же. Нарушитель задымил и пошел на снижение. Он довольно удачно сел на кукурузное поле колхоза «Шлях до комунізму».
Степаничев слушал авиатора, не перебивая, лишь иногда косил глазом в его сторону.
— Колхозниками и работниками местного райотдела, — продолжал летчик, — задержан экипаж: два офицера — пилот и штурман, и сержант — стрелок-радист. Сержант ранен в плечо и находится в больнице…
Машина уже подходила к большому особняку, в котором помещалось Управление, когда Степаничев скомандовал:
— Давайте-ка на место происшествия!
Круто развернувшись, «Победа» помчалась за город.
Возле сбитого бомбардировщика дежурили сотрудники госбезопасности и возились авиационные эксперты.
После беглого осмотра генерал осведомился:
— Как ведут себя наши «гости»?
— Спокойно, насколько позволяет их положение, — усмехнулся полковник из областного Управления. — В один голос твердят, что заблудились.
— Где вы их разместили?
— В райотделе.
— Так, так… Ну что ж, поедем к раненому. Поглядим.
Сержант-стрелок после переливания крови пришел в себя. Бледный и ослабевший, он лежал на высоко взбитых подушках. Сперва испуганно, а потом виновато и смущенно он смотрел на красноватые пальцы медсестры, ловко менявшей ему повязку на плече.
Страх еще не оставил его, и на всякий шум в коридоре сержант с тревогой поворачивал голову к двери, прислушивался и, наконец, успокоившись, устало закрывал глаза. Он понимал: предстоит еще что-то важное, большое, что, безусловно, определит его дальнейшую судьбу. Он думал над тем, как вести себя в этой чужой, незнакомой ему стране, но мысли путались и сбивались. В конце концов, он, Герберт Денис Прейс, выполнял чужой приказ, а не сам полез в эту пренеприятнейшую историю. В таком положении лучше всего говорить правду. Постучавшись, вошел Степаничев. Генерал достаточно хорошо владел языком той страны, подданным которой был раненый, чтобы обойтись без переводчика.
— Как вы себя чувствуете, сержант?
Услышав родную речь, тот встрепенулся. Но угадав под белым халатом собеседника погоны, опустил глаза и обмяк.
— Отлично, сэр.
Степаничев не торопил его. Сел рядом на белый табурет, посмотрел в историю болезни, поданную врачом. В халате было непривычно. Генерал откинул полу и тут же перехватил испуганный взгляд сержанта, устремленный на лампасы.
Молчание длилось минут пять. Потом, превозмогая боль, с упрямой решимостью раненый приподнялся и сел.
— Я хочу говорить, сэр, — твердо сказал он.
— Ну что же, это хорошо, — улыбнулся генерал. — Сколько вам лет, сержант?
— Двадцать, сэр.
— Молоды, а успели много. И пострелять, и кровь за родину пролить, и в плену очутиться.
У сержанта покраснели уши.
Степаничев продолжал:
— А знаете, в нашей прессе, наверное, завтра-послезавтра появится ваша фамилия. Мол, Герберт Прейс — воздушный пират. Потом, конечно, последует опровержение ваших газет. Откажутся от вас, сержант; заявят, что это наша пропаганда. Ну хорошо, откажутся. А вам-то каково? Наверное, у вас и мать есть? Представляете, что с нею будет?
— Не знаю, сэр. Я надеюсь на ваше благородство, — тихо произнес раненый.
— Тогда давайте говорить по душам. Всю правду. Ложь не вывезет. У нас, у русских, есть поговорка: неправдою весь мир обойдешь, да назад не вернешься.
— Я буду говорить только правду, сэр, — встрепенулся сержант.
— Слушаю вас, — Степаничев сел ближе к кровати.
— Я служил, — начал Герберт Прейс, — стрелком-радистом среднего бомбардировщика 1-й эскадрильи, 6-го полка, 3-го соединения авиации стратегического удара группы оккупационных войск в Западной Германии.
Все это раненый выпалил одним духом, и Степаничев понял, что сержант волнуется, что эта точная бойкая фраза должна свидетельствовать о его полной готовности отвечать на все вопросы.
— 7 июля, то есть вчера, — продолжал Прейс, — меня вызвал командир эскадрильи и приказал идти в ночной полет для испытания каких-то приборов на машине номер 7 штабной эскадрильи: стрелок семерки сержант Фредрик Пассадж заболел. Я-то отлично знаю, что за «болезнь» у Пассаджа. В баре «Мальва Рейна» он перебил всю посуду и из-за какой-то рыжей девки полез в драку с парнями из морской пехоты. Хозяин бара сомневался потом: везти Пассаджа сразу в морг, или, может, армейские медики еще вернут к жизни его клиента. Но, простите, сэр, я отвлекся. Лететь должны были на большой высоте, и командир семерки, этот высокий с бородавкой на щеке, приказал надеть мех. Шли без огней на высоте 10—11 тысяч над облаками. Уже в воздухе, выглянув из своего колпака, я заметил в машине пассажира — плечистого, одетого в такой же комбинезон, как и мы. Должно быть, кто-то из инженерной службы, — подумал я. Связь с землей по радио не поддерживали. Мне с самого начала не нравилось это ночное катание. Хотел было спросить у штурмана, куда летим, но в шлемофоне в ответ застряла такая брань, на которую способен только наш штурман. Проверив локаторный прицел, я еще раз, но уже осторожно, посмотрел на пассажира. Из-за него, видимо, и затевалась эта кутерьма. Чтоб он провалился! И он, действительно, провалился, сэр. Но я забегаю вперед.
— А вы не спеша. Не так будете уставать, и мне понятней будет, — генерал улыбнулся.
Раненый удивленно и с благодарностью посмотрел на генерала. Но тут же насупился, уселся поудобней и снова заговорил.
— Лампы горели только на приборах, и я не мог разглядеть пассажира, но заметил, что тот снял комбинезон, хотя в машине было не так жарко, и остался в обыкновенных брюках и безрукавке. Потом достал большую папиросную коробку, я таких не встречал, и чиркнул зажигалкой. И тут я увидел у него длинный шрам на левой руке. Он закурил, надел гражданский пиджак, легкий плащ, укрепил парашют, перевязал бечевой комбинезон и пристегнул его к десантному ранцу. Выдвинул из-под лавки чемодан. Чудак! — подумал я. — Не собирается ли он прыгать ночью?! Но в шлемофоне раздалась команда: «Внимание!», и мне пришлось отвлечься. Потом командир проорал штурману: «Половина дела сделана! Мы почти у цели». Машину зверски болтало. Так бывает над горами. За бортом — тьма. Скорость заметно уменьшалась. Когда в третий раз я глянул вниз, то заметил, что пассажир, поеживаясь от холода, стоит над нижним люком. На голове его тот же шлемофон, а на лице какая-то маска, вроде кислородки, но только с очень большими выпуклыми очками. На черта ему кислород,
