когда мы шли на нормальной высоте! Нацепил он на себя много, следовало бы прихватить и смирительную рубаху: только идиот мог решиться прыгать в эту тьму, да еще зная, что внизу горы. А в том, что самолет шел над горами, я уже не сомневался.
Люк открылся. «Сумасшедший, что ты делаешь?» — чуть было не закричал я. Штурман махнул рукой — и пассажир провалился в люк. И вдруг крик командира: «Слева, вверху… истребители! Огонь!» Пришлось нажать на гашетку. Я уже догадался, где находится бомбардировщик и чьи это истребители, но приказ есть приказ. И я стрелял, сэр. О том, что произошло дальше, сэр знает, очевидно, лучше.
Сержант, видимо, устал. Лоб его побледнел и покрылся потом. Раненый выжидательно смотрел в глаза генералу, словно тот сейчас должен был решить его судьбу.
«Мальчишку еще не успели испортить», — подумал Степаничев и спросил:
— Что вы делали до поступления на службу в авиацию?
До армии Герберт Прейс работал в радиомастерской и был честным парнем. Он и сейчас ведет себя честно, он рассказал русскому следователю всю правду об этой некрасивой затее. Но было бы неплохо, чтобы об их разговоре все-таки не узнали в штабе 3-го авиасоединения. Как-никак дома у него остались мать и сестренка. «Вы меня понимаете, сэр».
Степаничев пообещал Прейсу, что начальство сержанта не будет знать о его рассказе, пожелал радисту выздоровления и вышел.
Глава II
ВСТРЕЧА
Поезд мчался, рассекая вязкий воздух жаркого дня. В вагонах беспомощно гудели вентиляторы. Верхние четвертинки окон, вопреки железнодорожным правилам, были подняты с обеих сторон. Всегда вежливые, но строгие во всем, что касалось порядка в вагонах, проводники старались не замечать своеволия пассажиров: они и сами изнывали в застегнутых до верха форменных тужурках. Вокзальные термометры показывали плюс 34 градуса в тени. В купе не слышно было обычных неторопливо-длинных дорожных разговоров, и только диктор поездного радиоузла вялым голосом напоминал о том, чего нельзя делать в дороге. Угрожая какой-то статьей тарифного руководства, он убеждал, что проезд на крышах вагонов запрещен. Но, несмотря на духоту, кажется, никто и не собирался лезть на крышу, а если кому-нибудь уже и вздумалось это сделать, то вряд ли до него могло донестись грозное предупреждение диктора.
В первом купе девятого вагона пассажиры с азартом играли в домино на чемодане. А за стенкой полный мужчина в пижамных брюках и сетчатой майке, доставая из саквояжа махровое полотенце, сообщил попутчикам: — Один чемодан уже проломили, за второй принялись.
Жара не спадала.
Паренек в сиреневой футболке, глядя в окно на синеющую прохладой полосу леса у горизонта, тоскливо произнес: — А там, верно, ключевые озера. Вода холо-о-одная. Окунуться бы!
На него посмотрели так, как смотрит голодный на человека, рассказывающего о способе приготовления котлет по-киевски. Только один пассажир этого купе — молодой человек в шелковой безрукавке, казалось, не страдал от жары. С самого начала пути аккуратно повесив серенький, выгоревший пиджак, он забрался на верхнюю полку и проспал два часа. Теперь, сидя напротив паренька в сиреневой футболке, он смотрел в окно на приближающиеся горы. Глаза его, обрамленные темными, высоко поднятыми у висков бровями, становились то ярко-серыми, то блеклыми — от мелькания света и тени в окнах. Очевидно, в такт своим мыслям он неторопливо гладил пальцами длинный — от кисти до локтя — розоватый шрам на внутренней стороне короткой мускулистой руки.
Солнце, словно и ему было жарко от собственных лучей, укрылось за тучкой, похожей на снежный сугроб. Но духота не спадала. Радиоузел передавал морские песни Утесова. Пассажиры мечтали о свежести моря.
В конце узкого коридора кто-то громко, с легким кавказским акцентом воскликнул:
— Антон Иванович, генацвале! Насилу тебя разыскал! Весь состав два раза обежал. На ходу посадочный взял, на ходу в вагон вскочил, И все, понимаешь, из-за Рыбохлестова, никак проект не решался подписывать. Вот перестраховщик!
Вся эта тирада была, очевидно, адресована потеющему толстяку, вышедшему покурить в коридор, т. к. в ответ прозвучал его голос.
— Но все-таки подписал? Вы в каком вагоне, Константин Никифорович?
— Еще как подписал! Я в пятом. Что мы здесь будем мучиться?! Идем в вагон-ресторан. Там пиво на льду. Расскажу новости.
Молодой человек со шрамом повернул голову к двери, прислушиваясь к разговору двух сослуживцев. Потом разгладил широким пальцем набежавшие к глубокому переносью морщинки, подошел, было, к двери, но, еще не видя говоривших, решительно и даже как-то торопливо повернул назад. В это время вагон качнуло на крутом повороте. Проходивший мимо открытого купе высокий бородач, которого назвали Константином Никифоровичем, потерял равновесие и, влетев в купе, толкнул молодого человека плечом. Едва удержавшись за верхнюю полку, он смущенно улыбнулся и пробасил:
— Простите, дорогой!
Тот, к кому были обращены слова извинения, повернул только голову и вскинул веки. Когда глаза их встретились, виноватая улыбка сползла с лица грузина. Еще секунду-другую они смотрели друг на друга, пока память обоих завершала какой-то круг, потом бородач лизнул губы, очень тихо и удивленно произнес:
— Игорь? — И уже не сомневаясь, закричал: — Игорь! Черт! Как же так? Неужели это ты?! Ну, конечно, это ты!
— Костя! Замбахидзе! Вот так встреча! А борода-то тебе зачем в тридцать лет?
Выйдя из купе, они долго хлопали друг друга по плечам, словно каждый такой жест состоял из целой фразы, заранее заготовленной на этот случай и вдруг утерянной. А с чего начать разговор — так и не знали.
Шум этой встречи расшевелил сонных и притихших от духоты пассажиров. Они высовывали любопытные головы из дверей. А в соседнем купе прекратился стук домино.
— Двенадцать? Да, двенадцать лет не виделись! — воскликнул бородатый Костя. Одной рукой он обнял товарища, другой толкал в бок своего сослуживца. — Понимаешь — друг юности! Вместе в школу ходили, вместе молодыми и красивыми были, вместе одних девушек любили! Вру, Гарька! Это ты с Генкой в Риту вместе влюбились.
Игорь повел бровью в сторону выглядывавших любопытных, словно смущаясь своего шумного друга, и как-то некстати перебил его:
— Здесь жарко, идем-ка в ресторан.
Они заняли столик в углу, и Костя заказал шашлыки и дюжину пива.
— Не волнуйся, дорогой, это с первого взгляда кажется, что много. Разопьешься — еще захочешь. Львовское пиво — самый лучший напиток. Исключая, конечно, грузинские вина. Кто будет спорить?
Но ему никто и не собирался возражать, и Костя с треском откупорил первую бутылку.
— А я ведь считал тебя, Гарька, погибшим, — наполняя стаканы, сказал вдруг Костя.
— Это как же так? — улыбнулся Игорь.
— Когда мы виделись с тобой последний раз?
— При форсировании Днепра, когда тебя ранило.
