был пиджак?
— Да, пиджак был. Висел в купе.
— Вы меня не поняли. Я хочу знать, снимал ли он при вас пиджак? Вернее, руки его открытыми видели?
— Руки? Видел. Руки, как руки. Одна изуродована шрамом. На войне, наверное, зацепило. В детстве этого шрама не было. Э, что там руки! — Костя вздохнул и, не прощаясь, направился к вагону.
Глава III
ЯВКА
Гроза пошла стороной. Здесь только шлепал по лужам теплый редкий дождик. Карпенко вышел из небольшого здания вокзала на почти неразличимую в темноте дорогу и поднял воротник пиджака.
Станция Клуш удобно примостилась у горного ущелья, через которое параллельно юркой реке пролегла железнодорожная колея.
Было около полуночи. Рядом, в темноте обрыва, натыкаясь на каменья, ворчала река. Слева, по ту сторону полотна, у подножья горы в лесу, вздрагивали огоньки. Кажется, там был какой-то дом отдыха. Туда направилось несколько человек, сошедших с поезда.
Кто-то шел по дороге навстречу. Карпенко окликнул:
— Лосько?
Молодой мужчина в вышитой украинской сорочке с небольшим чемоданом тихо отозвался:
— Я.
— В чем дело, Стась? Почему ты снял меня с поезда в Клуше?
— В Стопачи ехать незачем. Уже месяц, как Ярема там не живет. Его перевели сюда на место ушедшего на пенсию лесника.
— Странно. Что же, за кордоном не знали об этом?
— Выходит. Ярема живет здесь, на краю села, у входа в лес.
Они стояли в тени ограды какого-то служебного здания и разговаривали вполголоса. Дождь совсем утих. Только теплый ветер встряхивал мокрые кроны деревьев, и капли, словно горох, барабанили очередями по асфальту.
— Ну, что же, идем. Делать нечего, — опустив воротник, Карпенко шагнул на дорогу.
Они шли по длинной улице засыпавшего села. Карпенко прихрамывал.
— Что с тобой? — Лосько указал на ногу.
— Так удобней, — ответил Карпенко.
— Тихо. Подходим. Третья хата с краю, с правой стороны.
Карпенко быстро оглянулся назад — улица была пустынна. Впереди темный лес. Словно о чем-то давнем и сокровенном, глухо шумели высокие деревья. Спутники подошли к ослизлому, черному от старости забору. Лосько набрал горсть камней и ловко швырнул их через плетень в дверь хаты. Во дворе звякнула цепь, тявкнул пес. Карпенко и Лосько прижались к сырым доскам. Наконец, скрипнули петли и кто-то вышел на крыльцо. Цыкнув на пса, глухой голос спросил:
— Какой бес каменюки кидает?
Ему ответил Лосько:
— Товарищ Ярема, это я, Зинченко из лесхоза. У тебя на втором участке молодняк вчера порубили.
— Чтоб у них руки отсохли. Ты с поезда, Зинченко? — спросил Ярема.
— Нет, попутной машиной.
— Добре. — Из темноты выросла высокая фигура лесничего в форменной тужурке внакидку. — Прошу, товарищи, до хаты, — не особенно обрадовавшись ночным гостям, буркнул хозяин.
Хату Яремы можно было бы назвать деревянным домом. Разделенная на две комнаты, кухню, кладовую и сени, она внутри напоминала городскую квартиру. Разная, бог знает откуда собранная мебель. Тут же, на кухне, большая печь, глиняная кухонная утварь и в углу — поблескивающая острием коса.
Еще не старая, но рано увядшая женщина — видимо жена Яремы — робко поздоровалась, собрала с подола клубки шерстяных ниток и неслышно вышла в сени. Воротившись, она поставила на стол высокую кринку молока, миску с медом и положила круглый хлебец. Проделав все это, глянула на мужа, поправила платок на голове и удалилась. В керосиновой лампе прыгал беспокойный огонек. Лосько налил в кружку молока, отхлебнул, закусил глоток пахучим хлебом. Карпенко не притронулся к еде. Он сидел и, морщась, растирал разболевшуюся ногу. Хозяин — хмурый мужчина лет пятидесяти с обвислыми, в желтых подпалинах усами — выжидательно молчал. Покончив с молоком, Лосько обратился к нему:
— Мы от «Серого». Ты получил приказ?
Ярема кивнул.
— А почему не сообщили «Серому», что переехали из Стопачей сюда? — подозрительно глядя на Ярему, спросил Карпенко.
Ярема чертыхнулся:
— Почему, почему! Спробовали б вы, пан начальник, работать здесь по рации. Меня в Стопачах было б накрыли, да вовремя припрятал. Перебрался сюда, а батареи отсырели. Запасных не было. Ловить кое-как ловил, а передавать не мог.
— Врете! — перебил Карпенко. — Трусили.
Ярема молчал.
Нога мучила Карпенко все больше. Он уже не пытался сдерживаться; кривил губы, раскачивался, обхватив руками колено.
Ярема, стараясь смягчить гнев гостей, особенно Карпенко, в котором он угадал старшего» принес таз горячей воды и два грубых полотняных полотенца.
— Прошу, пан начальник, дайте глянуть на ногу. Я не лекарь, но кое-что разумею в таких хворобах.
Карпенко перебил его:
— Сперва — дело. Куда нам приказано идти? — Ярема глянул в окно и прикрутил фитиль в лампе. Потом подошел к двери, тихо отворил ее и вышел во двор.
— Все тихо, — сказал он, возвратившись, и тяжело опустился на лавку. — Вам велено быть в Старом схроне[1], километров 14 отсюда. Я провожу.
— Не надо, — сказал Карпенко. — Зинченко, — он кивнул в сторону своего спутника, — знает здешние места. Объясните, как туда идти.
Ярема подумал и согласился:
— Добре. — Он приподнял доску стола, вытащил оттуда карту-двухверстку на тонкой бумаге и бережно разостлал ее на столе, предварительно стерев рукавом капельки молока. Втроем они склонились над картой. — Вот здесь, — Ярема ткнул желтым твердым ногтем. — Из села пойдете этой дорогой. Тропой подниметесь в гору. Перевалите на север, по реке. Держитесь правого рукава, он выведет к Вороньему ущелью. Место здесь заросшее, глухое. Шагов за триста найдете могилу с крестом, а рядом камень. Под ним и будет вход в схрон. Сперва на камень надавить надо, а после повернуть против винта, влево.
— Дойдете один? — спросил Карпенко спутника. — Я переночую здесь. Нога болит.
Ярема был явно недоволен таким оборотом дела. Он засопел и заерзал на лавке. Видимо, ему не очень хотелось оставлять у себя гостя. Карпенко заметил это:
— Опять трусите?
Яреме не нравился тон Карпенко. Он скосил рот, выставив из-под усов крепкие редкие зубы.
— Я не трус, пан начальник. И об этом добре знает «Серый» Только мне наказано никого у себя не оставлять. Никого, — подчеркнул он, глядя воловьими глазами в лицо Карпенко.
— Ладно, — смягчился тот. — Об этом после потолкуем. Сейчас проводите Зинченко.
Ярема принес тяжелые кирзовые сапоги, брезентовый плащ, узелок с едой и подал их Лосько-Зинченко:
— В ботинках туда не доберетесь, да и дождь, холера его бери, еще будет.
Повозившись еще минут десять, они ушли. Карпенко разулся, опустил больную ногу в таз с водой. Вошла хозяйка и стала стелить на лавке постель. Минут через двадцать вернулся Ярема.
— Все в порядке, — сообщил он.
Карпенко вытер ногу, натянул носок и, кривясь от боли, стал приспосабливать туфлю. Потом небрежно, но ловко
