швырнул на стол пачку денег. Ярема взял их и опустил в карман.
— Вот что, — бросил Карпенко. — Эту ночь я, конечно, пробуду здесь. А завтра переправите куда-нибудь понадежней.
Ярема поскреб усы. Деньги поколебали его упрямство.
— То сразу так не можно, пан начальник. Утром я поеду поговорю сперва кое с кем, а потом вырешим, как быть. А пока разденьтесь и почивайте. — Он вышел в другую комнату и сказал жене: — Завесь окна, дура.
Прошло с полчаса. Сквозь подступавшую дремоту Карпенко уловил за стеной приглушенный разговор:
— Завтра поеду в Стопачи. А ты забери у Иванчуков нашу керосинку. Им только кошку одалживать можно: та сама до дому приходит.
Карпенко чутко дремал. Схватился оттого, что на крыльце раздался шум и, захлебываясь, заметался пес на цепи. Послышалась возня, а затем падение чего-то тяжелого. Карпенко вскочил и выхватил пистолет. Но глаза ему вдруг ослепил свет сильного карманного фонаря. Властный голос приказал:
— Бросай оружие!
Щелкнули затворы автоматов. В распахнувшееся окно со двора влетел луч света и, скрестившись с первым, уперся в лицо Карпенко.
— Сдавайся! — повторил тот же голос.
Карпенко совершенно ослеп. Кто-то сильным ударом выбил из рук пистолет. Пришлось поднять руки. Когда зажгли лампу, он увидел лейтенанта-пограничника и двух солдат. Ввели Ярему и поставили в угол, рядом. Обыскав задержанных, пограничники начали осмотр хаты и двора.
Карпенко, вначале растерявшийся, теперь как будто был спокоен. Он даже попросил разрешения сесть — болела нога. Сидя в углу, он обхватил голову руками и уставился в пол. Вошел сержант и положил на стол небольшой ящик, плотно обтянутый мокрой резиной.
— Рация. В колодце была, товарищ лейтенант.
Ярема зыркнул на сержанта.
Когда задержанных выводили во двор, Карпенко мельком увидел заплаканное рябое лицо стоявшей у печи хозяйки. Ярема даже не посмотрел в ее сторону. Он только хмуро бросил на ходу:
— Отдашь Кравчихе 25 рублей.
— Прекратить разговоры! — крикнул сержант.
Их посадили в кузов закрытой брезентом грузовой машины. Сюда же вскочили пограничники, щелкнула дверца кабины — и машина рванулась с места.
Глава IV
ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ
Степаничев со своей оперативной группой расположился в одном из кабинетов областного Управления.
Было уже за полночь, а генерал еще работал. Кто хорошо знал его, сразу понял бы, что не спроста ночью сидит Степаничев. Только очень важные дела могли заставить его работать в такую пору. Не любил он ночных бдений и отучал от них своих подчиненных. «Ночью нужно спать, — говорил он провинившемуся, — а работать днем. Мы не филины. А если не умеете планировать свою дневную работу — идите в ночные сторожа. Я вам помогу устроиться в ближайшем универмаге. А Дзержинский? Во-первых, не забывайте, что он жил в другое время. Да. А во-вторых, вы не Дзержинский. И подобные сравнения старайтесь делать не при мне».
Педантичный до мелочей, генерал не любил суету и беспорядочность, предшествовавшие порой какой-нибудь операции. В периоды подготовки к ней он был раздражителен и желчен, подгонял сотрудников, стремясь поскорее начать самое главное. В этом, может быть, сказывалась перенятая от отца-крестьянина любовь к порядку в своем хозяйстве и долгие годы работы в таком аппарате, где приблизительность и хаос не терпимы.
Из соседней комнаты доносилась непрерывная дробь пишущих машинок. Секретарша то и дело подносила Степаничеву отпечатанные листы. Прочитав очередную страницу, он жирной красной чертой что-то подчеркивал и, протягивая секретарше, делал разные замечания.
Вот и сейчас секретарша подала генералу несколько страниц. Просмотрев их, он покачал головой.
— Перепечатать еще раз. Скажите машинистке, что слово «сумма» пишут с некоторых пор с двумя «м». А сума — это сума, помните, как в песне поется, — и он к немалому удивлению секретарши запел вполголоса: «Бродяга, судьбу проклиная, тащится с сумой на плечах». — Вот так. А машинистке скажите, что я ей из Москвы словарь пришлю. Он поможет.
Смущенная секретарша вышла. Два сотрудника, сидевшие за соседним столом над картой, переглянулись и склонились еще ниже. Вошел полковник-авиатор и обратился к Степаничеву, продолжая, как видно, прерванный ранее разговор:
— Ваше предположение, товарищ генерал, подтвердилось.
Степаничев погладил ежик седоватых волос и с любопытством посмотрел на летчика. Пальцы его машинально вертели толстый карандаш.
— По данным постов воздушного наблюдения, этот самолет пересек нашу границу в 14-ом квадрате, держа курс на юго-восток.
— Значит, он шел прямо в горы? — спросил генерал.
— Да. В горах локаторы его потеряли. Он шел, очевидно, ниже хребта. Возвращаясь назад, круто свернул на юго-запад, несмотря на то, что этим намного удлинял свой обратный путь.
— Может ли быть здесь навигационная ошибка?
— Исключено. Нарушители отлично знали курс. Мои истребители перехватили самолет вчера в 3 часа 15 минут, а впервые он был засечен в 2 часа 51 минуту.
— Погодите, — генерал остановил жестом полковника. — Аверьянов, давайте сюда карту. Вот вам, товарищ летчик, красный карандаш и линейка. Нарисуйте-ка весь ваш рассказ. — Склонив голову набок, Степаничев следил за уверенными взмахами руки полковника, наносившего данные на карту. — Вот так, — одобрил генерал. — Вот так. Значит они находились над нашей землей 24—26 минут?! Лихачи!
— Да, пока их не приземлили. Если учесть скорость бомбардировщиков этого типа, угол между полетом в глубь страны и обратным курсом, можно предположить, что они были в этом месте, — и полковник стукнул карандашом по карте, где было написано «Воронье ущелье».
— Ну что ж, допустим. На время. Логика здесь все-таки есть. — Генерал встал из-за стола. — А на ваших летчиков, полковник, будем совместно писать наградные листы. Спасибо вам.
Вошла секретарша и положила на стол отпечатанные листы.
— Все закончено, товарищ генерал-майор. Это последние странички.
— Ошибок много? — улыбнулся Степаничев.
— Нет, я сама проверяла, — серьезным тоном отметила она.
— Вот как, сами? — шутливо переспросил он. — Тогда вызывайте Васю. Пусть развезет машинисток по домам. Поздно уж. А словарь я им все-таки пришлю. Вы тоже идите отдыхать, Клавдия Петровна. Покойной ночи.
— До свидания.
Генерал вернулся к столу и перелистал блокнот. Завязав папку с бумагами, он положил ее в огромный сейф, занимавший простенок. Летчик молча покуривал и наблюдал за Степаничевым. Когда стол был приведен в порядок, то есть когда каждая бумажка легла на определенное, заранее ей уготованное место, генерал сел на диван и, хлопнув ладонью по его тугой обшивке, пригласил полковника присесть рядом. Степаничев почувствовал, как под крепким грузным телом летчика охнули и осели пружины. «Здоров парень». — Как вас зовут, товарищ полковник?
— Глеб Артемьевич.
— Я думаю, Глеб Артемьевич, что перекусить было бы в самый раз. Витя, — обратился генерал к адъютанту, — схлопочите, пожалуйста, нам чайку и бутербродов.
Принесли чай и закуску.
