что, даже если этот день мы сможем прожить, то следующий день сведёт нас с ума, и мы, будучи не в состоянии себя защитить, станем легкой добычей для беспощадных апачей. Я не могу и не хочу описывать те ужасные муки жажды, которые мы испытали тем длинным днем. Наконец пришла ночь, а с ней легкий ветер, что принесло нам некоторое облегчение, но как же боялись мы следующего дня под жарким солнцем!
Мы по очереди беспокойно спали, и теперь, на закате, снова стали пристально следить за окрестностями. После долгих размышлений о безнадежности нашего положения я подошел к Белому Орлу и сказал ему:
– Одно я знаю совершенно точно: если мы сами не покончим с собой до наступления следующей ночи, враги схватят нас и с помощью огня и других страшных пыток предадут нас мучительной смерти.
– Ты говоришь то же, о чем и я думал с тех пор, как враги загнали нас сюда, – ответил он.
– И что ты решил?
– Когда придёт конец – может, уже завтра, – и когда мы увидим, что для нас нет возможности спастись, до того как мы от жажды потеряем рассудок, убей нас, Куэхуа, а потом себя, – печально ответил он.
Добрая Утка подошел к нам и слышал наш разговор.
– Мы не будем убиты врагами и не погибнем от пуль Куэхуа, – вмешался он.
– Это только твои слова! – воскликнул Белый Орёл. – И что тогда нам предстоит?
– Прямо сейчас я этого не знаю. Но вот что знаю точно: в моем видении, там, в построенной на утёсе киве наших предков, я видел Орайби, видел наших людей, которые занимаются своими каждодневными делами. А ведь боги не лгут. В этом видении они сказали мне, что мы в должное время вернемся в Орайби. Как мы уйдём отсюда, я сказать не могу, но мы спасемся и будем целыми и невредимыми – это я могу вам обещать.
– Если бы я верил в твои видения, как и ты в них веришь! – воскликнул Белый Орёл.
– Пока мы стоим тут и беседуем, враги могут подбираться к нам, чтобы напасть. Давайте вернёмся на свои места, – сказал я, и мы разошлись.
– Бедный старый Добрая Утка, он до самого конца будет верить в своих богов и свои видения, – сказал я себе и стал наблюдать за кустами, пахучие серебристые листья которых серебрились в лунном свете. На отдалении я мог видеть свет вражеского костра в роще хлопковых деревьев и летящие из него искры. От реки до меня доносилось громкое кваканье аризонских лягушек. Горло мое горело от жажды еще сильнее, когда я представлял их, плавающих в холодной воде. Жена мужчины, которого я убил в последний раз, снова начала плакать над ним, и меня это немного утешало – я испытывал удовлетворение от мысли о том, что убил двух негодяев из тех, которые на нас охотились.
Ночь прошла спокойно, враги не появлялись; они выжидали момента, когда солнце покончит с нами без риска для их чёрных от солнца шкур. Настало утро, и солнце первыми же лучами нагрело западную стену нашего убежища. Мы с Кохеной велели остальным укрыться в тени восточной стены, а сами по очереди продолжали наблюдать. Прошло утро; настал полдень с ужасной жарой, м наши старики съежились, как срезанные цветы, лишенные воды. Часов около двух сначала Кукуруза, а потом Красный Подсолнух стали что-то бормотать и то смеяться, то плакать, их мужья печально смотрели на них. Немного позже Белый Орёл утратил контроль над собой и стал бродить, ища выход, бормоча что-то бессмысленное. Добрая Утка подвёл его к небольшому участку тени у основания западной стены и велел лечь там, вытянувшись во весь рост, как это делали женщины. Потом он сказал нам с Кохеной:
– Я не потеряю разума, как он. Я сохраню рассудок, мой ум ясен, глаза мои широко открыты и видят, как к нам идёт помощь.
Он отвернулся, чтобы увидеть успокоившуюся Кукурузу, а я сказал Кохене:
– Он тоже сошёл с ума и скоро станет таким же, как остальные. Мне жаль его.
– Тебя мне жаль больше всех. Недалек миг, когда тебе придётся сделать то, что сможешь только ты, – ответил он, и я вдруг задрожал, словно от холода, несмотря на ужасную жару долины южной Аризоны.
– Кохена, даже мысль о том, что я должен убить всех вас, вас, моих дорогих любимых друзей – это больше, чем я могу вынести. Я никогда не смогу этого сделать! – простонал я.
– Но должен будешь сделать это, и это будет совсем не так трудно, как ты думаешь, – ответил он. – Наши старики уже почти лишились разума, они не заметят, как ты наводишь на них свое богами сделанное ружьё. А меня тебе убивать не придется: я сам покончу с собой своим ножом…
– Тогда перепрыгни через стену и сделай это там, чтобы я этого не видел, – перебил его я.
– Ладно, как скажешь, – спокойно сказал он.
– Я слышал вас, слышал всё, что вы говорите, – сказал Добрая Утка, с тревогой глядя на нас, голос его был таким хриплым, что мы едва могли разобрать слова. – Они лишились разума, но не я. И я говорю тебе, Куэхуа, что тебе не придётся нас убивать. Мы избавимся от врагов – в этом я уверен так же, как и в том, что сижу здесь рядом с этими несчастными больными, и мы, сохранив силу сердец, продолжим наш путь к священному месту, которое находится в стране Красной Земли наших предков.
С этими словами он повернулся к Кукурузе, которая пыталась встать, и заставил её снова лечь на узкую полоску тени от стены.
– Как ни крути, он спятил от своих видений, – сказал я себе. – Что? Спастись отсюда? Это невозможно! Мы все здесь умрём!
День клонился к вечеру, и боль в моем горле от жажды стала невыносимой. Я пересёк убежище и встал рядом в Кохеной на кучу обломков у западной стены. Я поймал себя на том, что думаю о невозможных вещах, совершенно абсурдных – например, я увидел своего школьного учителя, у которого учился в далеком детстве, который пришел ко мне и принес запотевший стакан с водой. Потом мой разум прояснился, и я сказал себе:
– Те ужасные вещи, которые ты должен сделать, ты должен сделать до того, как сам от жажды сойдешь с ума.
И снова меня затрясло, как от холода, несмотря на ужасную жару среди древних руин.
А потом я увидел, как наши враги выбегают из рощи хлопковых деревьев и
