СХВАТКА С ЧЕРНЫМ АЛЬПИНИСТОМ
(Тянь-Шань, осень 1993 года)
«Остановившись в пустыне, складывай из камней стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней, в каком направленьи двигаться. Демоны по ночам в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам может легко заблудиться: шаг в сторону — и кранты. Призраки, духи, демоны — дома в пустыне. Ты сам убедишься в этом, песком шурша, когда от тебя останется тоже одна душа…»
И. Бродский «Путешествующим по Азии».
Низкие, плотные тучи свинцового оттенка зависли над Талгарским ущельем, скрывая вершины гор, напитывая воздух сырой тошнотворной мглой. Из-за непогоды ждали вылета на турбазу четыре часа. Когда стало ясно, что небо не расчистится, решили все-таки лететь, заменив легкий Ми-15 на мощный и тяжеленный Ми-24, «летающий танк» (по определению воевавших в Афганистане), приспособленный к сверхнизким полетам.
Вертолет грузной темно-зеленой мухой мерно тащился над бурлящей каменистой речкой, под нижней кромкой облаков. Иногда клубы тумана застилали видимость за боковыми иллюминаторами (приспособленными к стрельбе из автоматов и пулеметов). Тахиру и двум офицерам, его сопровождавшим, казалось, что вращающиеся винты вот-вот заденут скалу, посыплются, а многотонная машина ухнет в пропасть. И от любого кажущегося стука в работе двигателя на лицах появлялись кривые неуверенные улыбки.
Чем выше забирался вертолет, тем явственнее в горах ощущалась зима. Первые крохотные клочья снега на склонах северных вершин сменялись большими ярко-белыми залежами. Тахир нервничал — ему очень не хотелось гоняться за Черным Альпинистом в зимних условиях. И на беговых, и на горных лыжах он ощущал себя идиотом (при том, что в армии и в Высшей школе его готовили). Но пока сама долина оставалась густо-зеленой, с черными пятнами мокрых лугов и желтовато-оранжевыми блестками рощ лиственных пород.
Пролетели над крохотным аулом — десяток глинобитных кибиток, все, видимо, брошены. Лишь какой-то длиннобородый аксакал у речки с посохом и парой понурых баранов, завидев вертолет, стал кричать и махать им угрожающе палкой.
— Чего это он? — крикнул Тахир соседу.
— Ну, видишь, население сбежало. Решили, что духи гор на людей разгневались. Тут люди темные, не то, чтобы мусульмане, скорее язычники. Они уверены, что это власти виноваты, ну и мы, военные, в том числе…
Офицер пожал плечами, а Тахиру и это пришлось брать на заметку, — если там, высоко в горах, зайдет в селенье или к чабану, может на неприятности нарваться…
На турбазе снега было больше; спортплощадка, над которой завис Ми-24, почти вся была покрыта грязными тающими сугробами. Мокрая снежная пыль нехотя вихрилась под брюхом машины, едва вертолет встал на бетонные плиты, как послышался треск — вертолет осел. Это не выдержали веса тонкие плиты. До темноты оставалось около часа, поэтому снаряжение Тахира — с десяток ящиков, рюкзак с едой и одеждой — выкидывали из машины в спешке, беспорядочно. Тахир размял ноги, прошелся к краю площадки: когда-то здесь играли в баскетбол и волейбол. От административного здания на низах турбазы офицер привел двух дежурных сержантов. Те взялись перетаскивать снаряжение к своему посту наблюдения. Тахир принял участие в переноске тяжестей, взвалил на плечи рюкзак (с полсотни килограммов), прихватил два небольших цинковых пенала (патроны для «стечкина», который сейчас болтался в большой кобуре под курткой), поплелся за ними. Снег держался только на асфальтированных дорожках и лестницах, было скользко идти, но грохнуться на мокрой траве было бы еще проще. Он завернул за угол здания, к парадному входу, сбросил скарб у общей кучи, поднял голову и обомлел.
Все окна первого и второго этажа были замурованы. Заложены кирпичной кладкой. Также не было дверей — тоже ряды кирпичей. В два уцелевших окна третьего этажа вела веревочная лестница. Для поднятия тяжестей над окном приварили блок-балку, — один из сержантов принимал груз, второй вместе с офицером тужились, поднимая на канатах ящики.
— Ребята, это все из-за Черного Альпиниста? — спросил у них Тахир.
Ему кивнули. Офицер подцепил последним его рюкзак, Тахир несколькими рывками за канат поднял рюкзак к амбразуре. И сам полез по лестнице, попрощавшись с офицером. Тот за его спиной сложил ладони рупором, крикнул:
— Эй, наверху! Принимайте спасителя!
Тахир отчетливо выматерился. У окна его встретил рослый детина в расстегнутой гимнастерке, щетинистый, грязный, от него ощутимо пованивало потом. Левая рука детины покоилась на станине тяжелого пулемета: ствол с кружком прицела направлен на ближайшую вершину, Сидящего Тигра.
— Кто таков? Может, сменить нас решили? — спросил мужик, почесываясь.
— Полковник Нугманов, Тахир попросту, — Тахир протянул руку для пожатия.
Детина руки не пожал, тоскливо отвернулся, как бы говоря сам с собой:
— А, начальничек, на инспекцию… Мы-то обрадовались, что меньше срока здесь отсидим. Все ништяк, господин полковник, служим казахскому народу. Штаны по ночам стираем, а то дерьмом воняют.
— Ты, Мурат, злобу для бабы побереги, — миролюбиво предложил офицер, влезая вслед за Тахиром. — Полковник сюда аж из Москвы припер, чтобы красавца нашего изловить. Да и парень ништяк, не выдрючивается.
— Что, верно говорит, ловить будешь Альпиниста? — заинтересовался детина.
— Буду.
— А, ну-ну. Рембо, значит. Молоток, значит. Суперстар. Пошли тогда, чайком угощу.
Залез в убежище и второй сержант, именуемый Геной. Офицер передал дежурным письменное предписание принять и помочь полковнику, заспешил обратно к вертолету.
— Гена, я отчаливаю, — офицер помялся, но добавил, — вы на всякий случай в окошко гляньте, ребята. Ненароком псих тот объявится, — и сконфузился, не дожидаясь гогота, полез вниз.
Тахир, детина Мурат, его напарник, такой же заросший и грязный, но поменьше ростом, сидели в комнатушке без окон, дверь была из стали. Амбразуры Мурат прикрыл железными решетками, чтобы в заднем помещении спокойно попить чайку.
— И на фиг он тебе сдался? — спросил Гена.
— Вот, сдался. Я сам родом из Алма-Аты, в Москву еще при Союзе перевели. Здесь родные, друзья. Выручать приехал, — сказал Тахир, подлаживаясь под общий простецкий тон.
— Местный, значит. Я и смотрю, азиат ты. Казах? Бельмес?
— Жок бельмес. Уйгур я.
— Ну да, слыхал. Я вот татарин, из Чимкента, а придурок тот аж из Молдовы, — Мурат кивнул на Гену, разливающего из котелка в алюминиевые кружки чай. — Молдаван он. Здесь по контракту. А я бесплатно, как сучий корень.
