Ознакомительная версия. Доступно 44 страниц из 287
тот риск, без которого жизнь Белова стала бы пресной и безвкусной. Каждая такая посадка, обострявшая до предела чувства и взвинчивавшая нервы, давала Белову ощущения, которые раньше доводилось испытывать только в воздушном бою. Холодный расчёт и смертельный риск, считанные секунды пробега по неизвестному льду, жизнь, спрессованная в несколько мгновений! Ошибся — лёд хрустнет, и самолёт провалится, повиснет на плоскостях (так уже было), либо сразу же угодит «в гости к Нептуну» (пока бог миловал, тьфу-тьфу-тьфу). Не подвела интуиция — и уверенно скользишь по льдине, уже точно зная, что бой выиграл, и испытывая непередаваемое чувство счастья, будто перехитрил «фоку» и прошил его брюхо длинной очередью.
В отсутствие Крутилина вторым пилотом к Белову старались не попадать: «Сливки снимает, под чужой работой подпись ставит!» Действительно, черновую работу Белов не любил, беззастенчиво сваливал её на второго и предпочитал во время перелёта в район поисков либо почесать языком, либо просто поспать. Ворчал и Крутилин: «Тоже мне маэстро, Дюма-отец», — но настоящей обиды у него не было, потому что уж кто-кто, а Крутилин знал: из сегодняшних лётчиков лучше Белова на лёд не сесть никому. Мало того, что знал — лётчики народ самолюбивый, и такое знание часто порождает зависть, — но Крутилин не только не завидовал Белову, а смертельно обижался, если его друга незаслуженно забывали и обходили наградой. Случалось, Крутилин летал командиром корабля и сам совершал первичные посадки, но честно признавался себе, что нет в них ни ювелирной отточенности, ни красивой лихости, ни озарения в риске, и, будучи человеком трезвым, раз навсегда для себя решил: лучше летать с Колей вечным вторым и радоваться его таланту, чем быть первым и мучиться сознанием своей заурядности.
…В грузовой кабине ступить негде: полкабины — запасные баки с горючим, ящики с продовольствием, палатка свёрнутая, газовая плита с баллонами пропана, разное оборудование. На спальных мешках, брошенных на баки, лежали, покуривая, двое, а доктор Бармин с Филатовым примостились на ящиках у газовой плиты и рубили смёрзшиеся в большие комки пельмени. От ударов куски разлетались, и тогда Бармин их поднимал, обдувал и бережно укладывал на чистое полотенце, создавая, как говорил Филатов, «исключительно жалкую иллюзию санитарии и гигиены». Скорчившись, сладко дремал на палатке бортмеханик Самохин. Направленное тепло от газового камина грело его спину, и Самохин блаженно улыбался во сне. Из пилотской кабины выглянул Крутилин, снял с кастрюли крышку, принюхался и с весёлым ужасом произнёс:
— Вот бы сюда инспектора из министерства!.. Для начала грохнулся бы в обморок, а очнувшись, лишил бы всех поголовно дипломов. У бака с бензином — газовая плита, какие-то разгильдяи курят на баках, на огнетушителе чьи-то портянки просыхают…
— Женя, — попросил Бармин, — у меня бензин в зажигалке кончился, зачерпни из бака.
— Как же я зачерпну, если он герметический? — Дугин сделал удивлённое лицо. — Разве что дырочку просверлить.
Гидролог Ковалёв вытащил из кармана складной нож.
— На, шилом проковыряй.
— Редкостные сволочи вы, ребята, — проникновенно сказал Крутилин. — Когда обедать будем?
Самолёт сделал вираж, и Крутилин скрылся в кабине. Бармин прильнул к окошку.
— Кажись, идём на посадку. Разбуди Самохина, поделикатней.
Филатов с материнской нежностью провёл по лицу бортмеханика влажным полотенцем.
— Вставай, Витюша, в школу пора… Ой, это ты на уроке литературы такое выучил?
— Попробуем? — закручивая вираж, спросил Белов. — С виду то, что надо.
— Как раз посредине ропачок, — предупредил Семёнов.
— Вижу, пройду левее. — Белов обернулся к штурману. — Шашку!
Штурман протянул радисту листок с координатами (раз садимся — на базе должны знать где) и распахнул дверь пилотской кабины.
— Шашку!
Бортмеханик Самохин проткнул в шашке несколько отверстий, сунул фосфорную спичку, поджёг её и выбросил шашку в открытую дверь.
— Ветер по полосе, — проследив за столбом оранжевого дыма, констатировал Белов. — Приготовиться к прыжку!
Самолёт потел на посадку, проскочил гряду торосов и, гася скорость, запрыгал по застругам.
— Прыгуны на лёд!.. Эй, растяпа!
Филатов, глазевший, как Бармин и Ковалёв на ходу выпрыгивают на заснеженную поверхность, с проклятиями подхватил с плиты заплясавшую кастрюлю. Самолёт выруливал, не останавливаясь (мало ли что — какой он, лёд), несколько пар глаз впилось в прыгунов, которые с предельной быстротой крутили рукоятки бура.
Выдернув бур и на бегу показывая три пальца, прыгуны стремглав бросились к самолёту. Белов выругался: тридцать сантиметров! Подбежали, чуть не сбиваемые струёй от винта; Бармин, как мешок с мукой, забросил Ковалёва в открытую дверь и, ухватившись за руку бортмеханика, лихо вскочил сам. Моторы взревели, самолёт помчался по неверному льду и взмыл в воздух.
— Житуха! — Филатов высунулся из мешка и, зажмурив глаза, наслаждался горячим воздухом газового камина. — Женька, дай закурить.
— Док, утопленник ожил, — сообщил Дугин.
— Разбудишь, когда зимовка кончится! — успел выкрикнуть тот.
Час назад произвели очередную посадку, Филатов побежал к торосам по нужному делу и вдруг на ровном месте исчез из виду. Бармин и Дугин крутили бур и ничего не видели, а Ковалёв даже глаза протёр: только что был Веня — и нет его. Едва успел Ковалёв поднять тревогу, как сначала показалась Венина голова, потом на лёд, как тюлень, выполз и весь Филатов, вскочил, отряхнулся по-собачьи и с воем побежал к самолёту. Здесь его разули и раздели, дали выпить спирту и сунули в спальный мешок.
Пока «утопленник» изо всех сил стучал в мешке зубами, Бармин, подражая голосу Семёнова, строго внушал:
— К сведению ослов, случайно попавших в Арктику: современная медицина подвергает сомнению полезность купания при температуре воды минус один и семь десятых градуса, так как данная водная процедура, не будучи в состоянии расшевелить отсутствующие у осла мозги, вызывает, однако, неприятные ощущения в виде дрожи всего ослиного тела и непроизвольные вопли «И-а! И-а!».
— П-пошёл к ч-чёрту! — рычал Филатов.
— Лексикон явно не мой, — улыбался Семёнов.
— Зато осёл тот самый! — возражал Бармин.
Станцию открыли на третьи сутки.
Лучшей льдины Семёнов, кажется, ещё не заполучал. Два на два с половиной километра, трёхметровый паковый лёд, а вокруг, как мечтал, льды молодые, толщиной около метра. На них-то Семёнов и оборудовал лучшую посадочную полосу, какую когда-либо имел в Арктике: «оборудовал» не то слово, лёд здесь был настолько ровным, что и делать ничего не пришлось, разве что прогулялись по нему, самую малость подчистили и разметили полосу. Когда начались регулярные рейсы — завоз людей и грузов, лётчики на ту полосу садились с песней: длина — побольше километра, ширина — метров двести пятьдесят. «Как в Шереметьево! — похваливал Белов. — Умеет же Серёга выбирать льдину!»
Ну, это Коля скромничал, выбирали вместе.
Льдину ли?
В тот вечер, когда
Ознакомительная версия. Доступно 44 страниц из 287
