Владислав Муштаев
ПРЕДИСЛОВИЕ К СУДЬБЕ
Повести
ПОРТРЕТ
I. ПАССАЖИР С КУРЬЕРСКОГО
К сибирскому курьерскому, как грачи на вспаханное поле, слетались «колясочники» на Каланчевскую площадь к трем вокзалам — Николаевскому, Ярославскому, Рязанскому.
Тащились через весь город от Виндавского, Брянского, Александровского, Савеловского, спеша с ночи занять места поудобнее.
И тут не мешкай!
— Не отбивай, ванька, харчей у воробьев! Жадный, черт, поперек дышла впер! — сдерживая пятившуюся лошадь, кричит один из тех, кто уже успел занять место в ряду.
— А ты, дядя, держи кобылу за хвост, вожжи брось! Легче править! — огрызается ванька, настырно продираясь сквозь ряд.
— Сворачивай, кому говорю! Держи вправо! Лошади морду обил! — не на шутку начиная свирепеть и ни на шаг не сдавая назад, не уступает «колясочник».
— Ах, господи милостивый! Всю ночь по глухим переулкам стою, солнце встанет на небу, и тута места нету! — причитает ванька, но скребется.
— На то ты и ванька, чтоб по ночам в переулках околодырей сторожить! — выносит приговор бородатый, похожий на лешего извозчик. — Подай назад!
— Зря ты его так, Вась! Его родитель человека ушиб, при Пятницкой за штраф сидит, — вступается за ваньку кто-то из рядов.
— Скажет, человека... — бурчит ванька, с опаской поглядывая на бородатого. — Какой он — человек, если сам под извозчика лезет?
— Остолбенение! Ведь ванька ванькой, а каша во рту не стынет! — восхищается кто-то, с любопытством наблюдая за тем, как сейчас приблудившегося с позором отгонят от ряда.
— Пустили бы меня, глядишь, и прихвачу кого... — сдаваясь, просит ванька. — На смотр завтра еду — на зад пломбу ставить! Больше и некуда! На шляпе — есть, на кафтане — есть, в передке — четыре! Чего гоняют, не нашего бога дети? Да за родителя неси... Штраф-то положили!.. С месяц работай — не ешь!
— А они в управе соскучились деньги за службу получать, так давай извозчиков на копейки метить! — в сердцах замечает кто-то.
И это решает судьбу ванька.
— Кузьма, сдай правей, пущай влезет! — разрешает бородатый.
Наконец, уставились: кто стал супонь подтягивать, кто подпругу ослабил; ванька, достав из-под сиденья торбу с овсом, навесил на морду своему лохматому коньку.
— Эй, малой! За родителем штраф-то велик?
— Носи и носи, а у нас на три — шесть гривен в день с коньком не управишься. Овес, сено, в пырке калачик съешь, чай на одново, половому — пятак, на дворе за коня — пятак, фатера опять, три с полтиной хозяину к утру вези, да кажинный день на околоточного расход. А тут за родителя штраф!
Сейчас уже многие и не знают, что в «пырках», как иначе называли трактиры и харчевни, чашка щей стоила пятак, за четыре копейки давали каши с постным маслом или тушеной картошки с поджаренной корочкой снизу, хлеб стоил три копейки, а сотка водки — восемь копеек. Если к этому прибавить все, уже перечисленное ванькой: половому — пятак, за лошадку — пятак, за сено и овес, за калачик и фатеру, да за родителя штраф, то...
— Да-а! Статуй небесный!
— Я ему вчера: уважь, почтенный служивый, возьми только тридцать! Право, не сработал! Завсегда к городовым уважителен, да вы знаете, я и стою в переулке. В другой раз больше попользуешься! Сегодня-то прости! Завтра уплата за родителя. Какой там... Слушать не моги. Обобрал, как покойника.
— А у меня случай! Говорю ему: ваше благородие, господин околодочный, за что же меня штрафовать? Ведь на меня воз, а не я на воз! Помилуйте, ваше благородие, ублаготворите. В таком деле и вы вожжей бы не справили. Сами видите, что тут не поворот, а чертов приворот!
— Ну?
— Какой там... Пыльным мешком бит.
— Вот и я говорю, околодырей больше развелось, чем нас!
Не было бы конца этим историям, если бы не прерывали рассказчиков гудки приходящих поездов. На полуслове обрывался очередной рассказ, и каждый спешил подготовиться к встрече.
— Слышь?! — спрашивал один. — Курьерский?
— Кажись, гудит? — напряженно вслушиваясь, отвечал другой.
— У кого серебряные со звоном? — спрашивал третий.
— Должен подходить без опозданий... — разглядывая карманные, величиной с ладонь, басит четвертый.
— У них с этим строго! Поп с дьяком — замок в два ключа! — итожит бородатый.
— Гудит! Уходи с дороги, женихи с бабьей радостью едут! — вопит дальний в ряду, ясно слыша паровозный гудок подходящего курьерского.
— С козлов не слазь! — гремит борода. — Голосом брать. Не то морду своротим! — напоминает он правило извозчичьей биржи.
— Пугай свою кобылу! — гремит кто-то, прочищая голос.
— Во-та, во-та! — причитают в ряду. — Купи веник и маши кобыле под хвостом для воздуху!
— Ща слезу — добродушно стращает борода.
Покричали и смолкли все разом, ожидая первого пассажира с прибывшего поезда.
И вот в дверях вокзала появлялся первый пассажир, за ним другой, третий, и площадь оживала шумным разноголосьем:
— Эй, барин, меня найми! Пошли всех остальных, господин хороший, куда сам не ходишь! Мой мерин овсом кормлен, водой поен, не идет — бежит, а бежит — земля дрожит!
— Меня бери, меня! Привезу аккуратненько туда, куда укажешь! О деньгах и говорить не будем: дашь на троих с закуской — домчим так, что и не заметишь!
— Ай-ак! Иван Иваныч, чего мимо-то идешь? Видать, харчи дешевы стали — рыло сростил! — подал голос Кузьма.
— Покричи, Кузьма, покричи! Сядешь в кутузку — научишься язык за зубами держать.
— Прощения просим, Иван Иваныч! По глупости нашумел, ты, господин хороший, как и мы, на службе служишь. Мы — коня бьем, ты — ноги. Бери меня, если за кем бежать вышел, ей-богу, не упустим!
— Тогда постой, Кузьма, а я похожу, посмотрю. Если надобность будет, махну, — не останавливаясь, проговорил человек, которого Кузьма, признав, окрестил Иван Иванычем.
На самом же деле сыщика третьего разряда сыскного отделения звали Никанором Васильевичем Недохляевым, и носил он голосистую кличку «Петух», получив за присловицу — «До третьих петухов дело сделаем». На Каланчевке его знали многие, и среди извозчиков слыл он за человека удачливого и не самого
