— ...спаржа, как масло, расстегайчики с налимьими печенками, холодная смирновка во льду, шустовская рябиновка, портвейн Леве № 50 от Елисеева, жбанчик серой зернистой и ачуевская паюсная с лимончиком... Обедают‑с, — заключил Август Петрович.
— Так я пойду‑с, — как-то вяло проговорил Никанор Васильевич.
— А может, чайку распорядиться? — спросил Август Петрович.
— В другой раз загляну, — пообещал Никанор Васильевич.
— Ну-ну, не смею удерживать.
В переулке его ждал Кузьма.
— Иван Иваныч, — заблажил Кузьма, — обещали набавить!
— Я тебе набавлю, чучело! Вези в трактир!
События 1905 года, в которых Август Петрович принимал участие, научили его конспирации. Ничем особым он себя не проявил в эти дни, если не считать просьбу Московского комитета спрятать у себя двух симпатичных молодых людей, один из которых, как потом оказалось, был Бауманом, да два продолговатых ящика, не простоявших в его квартире и двух часов. Испугался он только на следующий день, развернув «Московские ведомости», где циркулярным предписанием московского градоначальника сообщалось, что в ночь на 26 июля были проведены в городе обыски, и в доме Мендера, по Тихвинскому переулку, полицией были отобраны машины тайной революционной типографии с изготовленными прокламациями, а в помещении студенческого общества в Московском сельскохозяйственном институте обнаружена тайная типография и бомбы. Найдено было оружие и в доме мещанина Назарова по Шерупенкову переулку 3‑го участка Сущевской части.
В те дни Август Петрович внимательно следил за последними новостями, публикуемыми во всех газетах, и его радовало, что, несмотря ни на какие «хорошо организованные меры», революционное движение охватывало всю страну.
ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ
Радомъ, 27 сентября. Тяжело ранен на улице помощник делопроизводителя губернского правления господин Пырский, несший обязанности помощника начальника тюрьмы.
Баку, 28 сентября. Вчера днем в центре города тяжело ранен пристав Прокопович.
Екатеринославъ, 28 сентября. Из арестного помещения бежали, взломав оконную раму, 21 заключенный. Часовой скрылся.
Тифлис, 29 сентября. Была брошена бомба из окна грузинской дворянской школы в проходившего полицмейстера полковника Мартынова. Осталось одно звание.
Харьковъ, 29 сентября. На станционном пути найден почтово-телеграфный чиновник Артемов. Был пьян и ничего вспомнить не смог. Пропал портфель с секретными депешами.
Москва, 30 сентября. Новый брандмайор Н. Ф. Гартые назначен Московским бранд-майором. С повышением, брандмайор!
Визит Недохляева насторожил Августа Петровича, и было решено, что в Петербург Терентий уедет не через два дня, как было решено первоначально, а немедленно, вечерним курьерским. Оставив его на попечение Силантия, Август Петрович во второй половине дня отправился к друзьям просить их взять билет на Николаевском вокзале.
— Да что вы всполошились, Август Петрович? — удивился Терентий.
— Знаете, береженого — бог бережет. Зачем вам нужен арест, выяснение личности? Дней пять пройдет, прежде чем они убедятся, что вы ездили с выставкой. Начнут запрашивать Читу, напугают Ломова, а там, глядишь, еще и хвост прицепят.
— Какой еще хвост?
— Обыкновенный. Пошлют шпика следить за вами. Того же Недохляева. Вы в поезд — он за вами, вы по городу гулять — сзади вас человек идет... Не думаю, чтобы это доставляло радость.
— В Париже?
— Зачем в Париже? Станут по цепочке передавать друг другу. Очень приятно чувствовать за собой слежку... Нет уж, знаете, лучше не надо.
— А если иначе посмотреть... уезжает поспешно, чуть ли не убегает, нет ли тут чего? Да не ко мне одному тогда и прицепятся.
— Вы меня слушайте, я воробей стреляный. Хорошую школу прошел!
— Ох, Август Петрович, Август Петрович, чувствую, сделаете вы из меня революционера! Ну да бог с вами, пусть будет, как вы хотите.
Оставшись один, Терентий решил осмотреть галерею, в которой до этого никогда не бывал. Выйдя из комнаты Августа Петровича, он прошел коридором, плотно заставленным стеллажами с книгами, и, толкнув дверь, вошел в залы галереи. Почти не останавливаясь, он миновал две следующие комнаты, освещаемые только одной лампочкой, и вышел к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж. Постоял, прислушиваясь. Ничто не насторожило его слух. Следующая зала открывала анфиладу комнат, и он медленно пошел из зала в зал, ненадолго задерживаясь у каждой картины. Незнакомые ему портреты людей провожали его, пока он шел, и ему казалось, что не он разглядывает их, а они его. Войдя в последнюю из комнат, остановился и огляделся. Свет от фонаря за окном, падая на противоположную от него стену, освещал небольшую картину. Что-то заставило Терентия подойти поближе, и он, встав чуть сбоку, чтобы не застилать собою и без того слабый свет, стал внимательно рассматривать ее.
На картине была изображена сидящая девушка. Яркая зелень в глубине полуденного сада как бы изнутри озаряла картину. Белая блузка, отражая свет из окна, делала видимым ее лицо и глаза, которые даже в темной комнате излучали теплое голубоватое сияние. Спокойно лежащие руки на коленях и вся ее поза дарили удивительное чувство покоя и умиротворения. Ему захотелось прочесть бронзовую дощечку, вделанную в багет, но сумрак в комнате помешал сделать это. Он несколько раз провел пальцами правой руки по дощечке, надеясь на ощупь разобрать вырезанные буквы, но разобрал, как ему показалось, только несколько букв, никак не складываемые в слово. Тогда он отошел от картины и долго всматривался в лицо девушки, запоминая овал ее лица, полные губы, пышную копну волос, волной прикрывавших лоб, глаза, внимательно следившие за ним. Что-то магическое было в этих глазах: то ли свет из окна, причудливо преломляясь в оконных переплетах, как через призму, освещал картину каким-то восьмым цветом спектра, стоящим за гранью общеизвестных семи, то ли само его настроение, сотканное напряжением двух последних недель, рождали это колдовское очарование. Картина была пропитана полуденным зноем, напоена солнцем. И чем больше он стоял у картины, тем больше ему казалось, что он встречал эту девушку, видел ее глаза, что-то знакомое, близкое ему проступало в ее чертах. Он поднес ладонь к ее лицу и, почувствовав, что картина дышит теплом, поймал себя на странном ощущении, что еще минута — и он войдет в этот сказочный мир, как когда-то в детстве, на ярмарке в потешном балагане ему показалось, что если не спешить, то можно исчезнуть, сделаться невидимым, стоит лишь спрятаться за неэвклидовыми углами зеркал...
Из этого странного ощущения его вывели шаги у лестницы и негромкий оклик:
— Терентий Александрович, где вы? Терентий Александрович!
