весе конструкции в 320 кг, двигатель...
— 320 чего? — перебил Ломов.
— Это общий вес аппарата.
— Так это ерунда — два мужика на руках снесут!
— Так вам же аппарат не нужен? — не удержавшись, усмехнулся Терентий.
— Сказал тебе, не скалься. Считать я умею. Ты сколько еще в Чите погостишь?
— Выставка собрана, дня через два ее повезут в Харбин, а я могу задержаться.
— Значит, в Харбин эту рухлядь не повезешь? — с иронией спросил Ломов.
— Нет, не повезу, я из Читы в Москву, так было условлено заранее.
— Ладно, мне двух дней достаточно. Пришлю к тебе Нучфунтова. Если ему это дело покажется, соглашение заключим.
— А кто такой этот Нучфунтов?
— Мой горный инженер. Башковитый, зараза, но пьет.
— Хорошо, я согласен, — вздохнул Терентий.
— Потом будешь согласен, пока приготовь все, что надо.
Два дня ушли на составление технической документации, долгих и томительных уточнений с башковитым Нучфунтовым, и к исходу второго дня Терентий телеграфировал в Петербург:
«С.-Петербургъ — Авиаторъ
Сделка состоялась тчк Условия оговорены тчк Выставка переезжает Харбин тчк Москву выезжаю десятого тчк Рынин тчк»
— Ты меня, часом, не в Яузскую полицейскую часть везешь? — окликнул Рынин извозчика.
— Что ты, барин! По Садово-Черногрязской на Садовую-Землянскую, а там на Высоко-Яузский мост и, считай, приехали, — ответил извозчик.
— Зовут тебя как?
— Зачем тебе, барин? Ты и не вспомнишь...
— Не хочешь, не говори.
— Матвеем меня звать, барин.
— Вот назвал себя — я знаю, кто ты! Как в Евангелие от Матфея сказано: Елизарь родил Матфеана, а Матфеан родил Иакова. Погоняй, святой Матвей!
— А ты, барин, видать, из Москвы, коль про Яузскую полицейскую часть интересуешься? — вдруг спросил Матвей.
— Ну, положим, я полицейской частью не интересовался, а, впрочем, за кого ты меня принимаешь?
Но извозчик не ответил на его вопрос.
Они проехали Дворянский институт, церкви Трех святителей. Улица, как он успел заметить, мало изменилась за эти годы. Только вот рядом с 3-м городским училищем что-то не помнит, чтобы стоял во дворе этот претенциозный каменный особняк.
— Чей это особняк во дворе? — спросил он.
— Купца первой гильдии Зубалова, — ответил извозчик.
— А конку когда заменили?
— Давно тебя, барин, не было... Почитай, лет шесть уже, как трамвай пустили. Ишь искрами сыплет! В твое время, барин, тут конка ходила? — спросил извозчик.
— Любопытствуешь?
— Прости, барин, только к слову.
— К слову... Я вот тоже полюбопытствовал, так ты ни словечка.
— Так ведь я так — для поддержания разговору. У нас строго: барин пожалится, с нас шкуру с кафтаном снимут. А у меня родитель за штраф на Пятницкой сидит.
— Что ты, что ты, я жаловаться не стану. И везешь, и разговорами занимаешь. А в Москве, ты верно заметил, я давно не был.
— Сейчас-то из далеких краев?
— С того конца света.
— По своей воле, али по принуждению?
— Вот ты куда глядишь?! Не волнуйся, по своей.
— Я к тому, барин, что Кузьма за нами катит: не догоняет, не обгоняет! — как-то подчеркнуто проговорил извозчик, не оборачиваясь к седоку.
— Да ты, святой Матвей, глазастый!
— Не тебя ли, барин, Иван Иваныч выглядывают?
— Тот господин, что в котелке?
— В котелке, барин. «Государев человек». Кузьма на бирже сказывал.
— То-то твой Кузьма погнал за тобой от Николаевского вокзала, когда ты с площади выворачивал! — засмеялся Терентий.
— Э-э-э, барин! Глазастый-то не я, выходит, а ты! Теперь-то куда?
— А как ехал, так и поезжай. Чего стряслось-то? У Николы сверни на Малую Толмачевскую к галерее господ Третьяковых и там останови. Деньги сейчас получи, чтобы не ждать.
— А чего Кузьме сказать, когда спросит?
— Скажи, пожаловал барин целковый. И все.
— Благодарствую, барин. Если извозчик понадобится, я тут рядом в переулке по ночам стою, на Пятницкой. Вели меня крикнуть. Не сумлевайся, у нас это дело с папашей на глянец поставлено.
— Да уж вижу, что блестяще, — перевел он сказанное.
— Нет, барин, человек ты московский, коль знаешь наши присказки!
— Поп с дьяком — замок в два ключа. Московский, тамбовский... Остановишь, баул подай.
В двускатном вестибюле его ждали.
— Я не один, — предупредил он, поздоровавшись с встречавшим его.
— Приметили-и...
— Что ему от меня надо!
— Саквояж вот тут, на видное местечко поставьте, да и ружьишко тоже. Силантий, голубчик, шубу прими! По октябрю в шубе? Заметно‑о. Вы сейчас ступайте наверх, а я у «Петуха» поинтересуюсь, что его к нам привело?
— Такая голосистая кличка? — поинтересовался он, снимая шубу.
— Голосистый... Никанора Васильевича Недохляева помню по «Солодниковскому пассажу». Павел Михайлович купцу Солодовникову текстиль поставляли, так вот, эти операции поручались мне. Там-то я и познакомился с приказчиком Никанором Васильевичем. Человек он удачливый, но глупый, а потому на своей новой службе выше третьего разряда не поднялся. Впрочем, откуда им, как не из Сибири, гостей ждать... Поживете тут. В задней части дома. Погостите у Надежды Сергеевны. Она вас к чаю ждет. Действительно, ждет, не удивляйтесь. Силантий проводит. Силантий! — позвал он швейцара. — Голубчик, проводи Терентия Александровича.
— Пожалте, барин Терентий Александрович, за мной пройти.
Еще в самом начале улицы, заметив, что ванька остановился у парадного входа в галерею господ Третьяковых, Кузьма, натянув вожжи, тоже решил остановиться, но «Петух», ткнув его тростью в спину, зло зашипел:
— Сдурел, лешай! Поезжай, не останавливайся! Как они в подъезд войдут, сойду. Подними зад — полтину положу.
— Набавить бы, Иван Иваныч, дело сделали.
— Не каркай, чучело! Добавлю, если узнаешь у ваньки, о чем говорили. А теперь ступай шагом.
В начале ограды Недохляев соскочил с извозчика и, то ли подталкивая, то ли напоминая Кузьме, постучал тростью по откинутому верху пролетки. Кузьма, отпустив вожжи, погнал за ванькой.
— Ванька, стой, голая сволочь! Сколько клиент пожаловал? Да заснул ты, что ли, дурью разбитый!
— Я, дядя Кузьма, считаю. Еще полтину — и папашу отпустят.
— Хавроньин дядя — тебе
