«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции - Пётр Владимирович Стегний

При всем своем уме и несомненном такте Мария-Терезия относилась к младшей дочери как мелкий тиран. В письмах к Марии-Антуанетте она неизменно ставила ей в пример старших дочерей – Амалию и Каролину, ставших в Парме и Неаполе проводницами австрийского влияния. С удивительной, надо полагать неосознанной, жестокостью она пеняла Марии-Антуанетте за то, что та никак не могла забеременеть, давала навязчивые советы, каким образом юная дофина могла добиться того, чтобы супруг наносил ей ежедневные визиты, как Марии-Жозефе.

Один лишь пример. В письме от 5 мая 1771 г. Мария-Терезия без обиняков и, пожалуй, грубовато возлагает на дочь всю ответственность за то, что в течение года ее брак оставался бездетным. По мнению матери, Мария-Антуанетта не проявила настойчивости, женского обаяния «в этой печальной ситуации». Более того, она прямо пеняет дочери на то, что на присланном из Парижа миниатюрном портрете та выглядела хуже, чем до замужества. Между тем австро-французскому династическому браку, совершенному, как мы видели, вовсе не на небесах, суждено было оставаться бездетным в течение еще шести лет.

Второй сюжет, волновавший Марию-Терезию, был связан с отношением дофины к «ее нации». «Почему Вы так редко принимаете у себя моего посла, человека редких качеств, так уважаемого при дворе? Поверьте мне, – писала императрица, – французы будут Вас уважать значительно больше. Они будут больше считаться с Вами, если найдут в Вас серьезность и прямоту немцев. Не стыдитесь быть немкой, даже если это будет ставить Вас в неловкое положение»[46].

И наконец, третья тема переписки Марии-Терезии с дофиной. Искусство царствования, внушала она дочери, состоит в том, чтобы тебя любили. В этом отношении, однако, Мария-Антуанетта упреков пока не заслуживала. В первые годы ее жизни во Франции парижане не раз давали понять, что они значительно лучше относятся к молодому дофину и его супруге, чем к стареющему королю с его фаворитками. Когда дофина подвезла в своей карете крестьянина, случайно раненного во время королевской охоты, в Париже появились гравюры, ковры и даже веера с надписью «Пример сострадания».

В одном Мария-Терезия была права. В силу недостатков воспитания, пробелов в образовании, лишь усиливших природную рассеянность и неспособность концентрироваться на серьезных вопросах, Мария-Антуанетта, безусловно, не была готова к той политической роли, которую ей пришлось играть. На политику она смотрела с точки зрения скорее личных, чем государственных интересов.

Дофина в силу как личных симпатий, так и, очевидно, следуя инструкции из Вены, никогда не скрывала добрых чувств и уважения к Шуазелю, который, по-видимому, был намерен этим пользоваться. На свадебном балу в Версале герцог, лотарингец по происхождению, добился, чтобы его племянница Анна-Шарлотта, мадмуазель де Лоренн, открывала бал менуэтом раньше герцогинь и супруг принцев крови. Разразился страшный скандал – для Версаля подобное нарушение этикета было беспрецедентным потрясением основ. Дознались, что все было устроено фавориткой Шуазеля графиней де Брионн, связанной с французской ветвью лотарингского дома и могущественным кланом Роганов, чьи представители стояли на лестнице придворных привилегий выше принцев крови. Последствия этого скандала были значительны: некоторые из герцогинь, претендовавших на право первых танцев, и даже архиепископ Реймский, глава французской церковной иерархии, сочли нужным обратить внимание короля на недопустимость подобного нарушения протокола. Дофина же получила возможность убедиться, что в Версале этикет был, в сущности, самой большой политикой.

Впрочем, бывали и исключения. Присутствие при дворе 24-летней любовницы стареющего Людовика XV (в 1770 г. ему было 57 лет) противоречило не только нормам версальского этикета, но и элементарным приличиям. Жанна Дюбарри, вчерашняя модистка и дама полусвета, не вмешивалась в политику, но помимо своей воли стала ее актором – влияние фаворитки на короля было огромным. Вокруг нее образовался естественный круг желающих побыстрее получить выгодные и почетные места, пенсии и субсидии. Среди противников Дюбарри наиболее заметную роль играл клан Шуазелей – женская его часть. Супруга герцога Шуазеля, его сестра герцогиня де Граммон и графиня де Брионн не опускались до общения с Жанной Бетю (девичья фамилия Дюбарри).

Демонстративно холодно вела себя по отношению к любовнице короля и юная дофина. Уже в одном из первых писем матери, написанных в июне 1771 г., Мария-Антуанетта охарактеризовала Дюбарри как «самую глупую и наглую тварь, которую только можно вообразить», и выразила сожаление по поводу «слабости», которую питал к ней король[47]. Все старания Мерси, а затем и Марии-Терезии убедить дочь изменить отношение к фаворитке долгое время оставались напрасными. До весны 1772 г. Мария-Антуанетта, встречаясь с Дюбарри при дворе, поворачивалась к ней спиной.

Интересно, что свою маленькую войну против Дюбарри Мария-Антуанетта вела не только и не столько под влиянием Шуазеля. «Наглую тварь» люто ненавидели тетки, ханжески скорбевшие о падении нравов версальского двора, где адюльтер в последние годы царствования Людовика XV сделался некоторым подобием семейного института. Герцог де Гиш, вернувшись домой в неурочный час и застав свою жену с любовником, счел необходимым извиниться за то, что не предупредил ее о своем приходе.

Побочным следствием страстей, разжигавшихся тетушками вокруг мадам Дюбарри, стало сближение с ними Марии-Антуанетты. Дофина обычно посещала их апартаменты три-четыре раза на дню, невольно постигая начала версальской школы злословия, в которой тетушки были признанными мастерицами. Охлаждение наступило после того, как mesdames tantes (госпожи тетки) сыграли неочевидную, но фатальную роль в падении Шуазеля, последовавшем в конце декабря 1770 г. Всесильный министр, остававшийся у власти с 1758 г., стал заклятым врагом «партии святош». Недоброжелатели Шуазеля сумели настроить против него не только Дюбарри, но и Людовика XV. Король имел все основания быть недовольным состоянием государственных финансов, связывая это, однако, не с последствиями разорительных войн, которые вел, а с нежеланием министра иностранных дел ограничить активность парижского парламента, отстаивавшего финансовые и налоговые прерогативы аристократии.

Ссылка Шуазеля, удаленного 24 декабря 1770 г. в свое имение Шантелу, стала сильным ударом по сторонникам австрийского союза при французском дворе. В Шантелу к опальному министру потянулась череда фрондирующих придворных. Добрая половина двора, включая принцев крови, сочла необходимым продемонстрировать солидарность с жертвой королевского произвола. Среди них – и это существенно – было немало тех, кто осуждал проавстрийскую политику Шуазеля, пока тот занимал министерское кресло. Ссылка Шуазеля, продлившаяся 15 лет, вплоть до его смерти в 1785 г., сделала из него страдальца и героя. Франко-австрийский союз, потеряв одного из своих самых деятельных сторонников, приобрел симпатии тех, кто еще вчера критиковал Шуазеля.

Удаление Шуазеля вызвало острое беспокойство в Вене. Мария-Терезия в переписке с Мерси-Аржанто перебирала возможных преемников попавшего в опалу герцога. Среди них назывались, в частности, имена французского посла в Константинополе Верженна и молодого коадъютора Страсбургского Луи де Рогана,