люблю своими словами оживлять плохие воспоминания. Но раз уж вы привезли мне сыновей, я поведаю вам эту историю.
Это был бесценный дар. Ри открывала перед нами душу.
– Для нас большая честь ее услышать, – кивнула я.
Лилли промолчала.
Ри обратила свой взор вовнутрь, ища сокрытые воспоминания. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал приглушенно, словно из глубин ее существа.
– Я любила свою uŋčí, – начала она. – Всю жизнь мне больше всего хотелось увидеть ее счастливой. Но она всегда была очень печальной. С самого раннего детства я видела ее только такой.
Я спросила дедушку, почему uŋčí всегда такая грустная. Он рассказал, что когда она была еще ребенком, то священник в интернате однажды зашел к ней в спальню и стал обрызгивать ее святой водой. Она попыталась спрятаться под кровать, но священник вытащил ее оттуда и поплескал ей на голову воды, приговаривая: «Отныне ты христианка».
Она никому об этом дома не рассказала. Но с тех пор в ней поселился страх. Она по-прежнему пыталась держаться как индейская девочка, но в душе считала, что теперь стала христианкой.
Тот священник сказал ей, что индейский язык – это язык дьявола. И что если она будет на нем говорить, то попадет в страшное место под названием «ад». Туда, где полно чертей и все в огне и где ее будут жарить вечно, не давая умереть. И откуда вовеки не выбраться.
Тогда uŋčí сказала тому священнику, что ее родители говорят на индейском языке, и спросила, не попадут ли они из-за этого в ад. И он ей ответил, что она должна много молиться и никогда сама не говорить на индейском языке и что, может быть, тогда ее молитвы уберегут мать с отцом и не дадут им попасть в ад. Потому с тех пор она постоянно молилась. Днями и ночами. Молилась она на английском, почти даже не зная смысла слов.
Когда ее родители умерли, uŋčí долго и безутешно плакала. Она даже сунула руки в огонь. Мол, ее мать с отцом из-за нее попали в ад и она хочет почувствовать, каково это. Доктор замотал ей обожженные руки бинтами. Но она сказала, ей это не поможет. Что ее родители оказались в аду потому, что она не сумела сделать их христианами.
Когда она вышла замуж за моего дедушку, он велел ей перестать все время думать об этом аде. Объяснил, что для индейцев Создатель отвел особое местечко, а потому после смерти они не попадают в ад. Но uŋčí ему не поверила. Она сказала, что на него не брызгали святой водой и не ему об этом судить.
Ри поглядела на Лилли. Та стояла, прикрыв веки. Обмахивала пером тлеющую «сладкую траву». На Ри она не поднимала глаз.
Ри продолжила рассказ. Голос ее зазвучал еще мягче и спокойней. Ее сердце раскрывалось перед нами все больше.
– Мама умерла, когда меня рожала. Uŋčí сказала, что это ее вина, потому что она была недостойной христианкой. Что она разгневала Иисуса. Она начисто срезала на себе волосы. Теперь она целыми днями плакала и не хотела ни с кем говорить.
Меня она отправила в индейский интернат, чтобы я там больше приобщилась к христианству. Но я постоянно оттуда сбегала. Когда меня в очередной раз отловили, священник сказал, что во мне сидит дьявол. И это напугало uŋčí еще сильней. Она перестала делать все то, что положено среди индейцев. Не разрешала мне играть индейскими куклами. Не готовила индейскую еду. Она только колола дрова, носила воду и молилась. Все остальное приходилось делать нам с дедушкой.
Чтобы помочь ей восстановить дух, дедушка перевез нас сюда. Но она все равно ни с кем не разговаривала. Она день-деньской сидела с чётками в руках и пыталась молиться по-английски. Как будто нечто украло ее душу.
Она попыталась и меня заставить с ней молиться. Но я швырнула ее чётки на землю. Она раскричалась и стукнула меня палкой.
Мне так хотелось отсюда уехать! Но я не могла бросить дедушку. Я пыталась сама готовить пищу, но в интернате меня научили только чистить картошку.
Мне было очень одиноко. У меня совсем не было друзей.
Время от времени к дедушке приходил помогать по хозяйству соседский парень. Я решила, что было бы хорошо для меня познать мужчину, а потому однажды с ним легла. Тот день подарил мне Леви. Я хотела дать сыну индейское имя, но uŋčí все кричала и плакала, твердя, что, если я не назову его по-христиански, он непременно попадет в ад. А потому я дала ему имя из Библии – Леви. Я слышала это имя в интернате, и мне нравилось, как оно звучит. И бабушка наконец стала радостной. Она все брала малыша на руки, качала его и приговаривала: «Леви, Леви» – потому что это было библейское имя. Это был единственный проблеск счастья, который я когда-либо у нее видела.
Соседский парень уехал и не вернулся. Приехал лишь однажды спустя несколько лет. Мне хотелось мужа, а потому я снова легла с ним. Но он не захотел стать моим мужем. В тот раз у меня появился Рубен. Второму сыну я тоже дала христианское имя, вот только бабушка ему уже не радовалась. Она сказала, что увидела в Рубене индейский дух. Теперь она боялась, что это дух дьявола. Она даже не могла находиться с ним в одной комнате.
Однажды бабушка повела себя особенно странно. Она громко плакала и вообще не хотела с нами разговаривать. Потом заявила, что идет к Иисусу, и ушла куда-то на холмы. Нашли мы ее уже на следующее утро. Над ней вовсю кружили птицы. Она лежала свернувшись, вытянув перед собой маленький, отделанный бусинами крестик. Дух навсегда ее покинул.
Теперь – не считая дедушки – у меня остались только Леви с Рубеном. И это все, что у меня есть. Я что угодно готова сделать ради своих мальчиков. Но я не могу заставить себя забыть, что сталось с моей uŋčí. Мне не забыть, как wašíču украли ее дух и заставили бояться всего и вся, вечно теребить чётки и читать молитвы белых людей, чтобы уберечь своих близких от ада. Мне не забыть, что именно wašíču заставили ее бояться собственного внука. Я всегда буду им это помнить. И всегда буду зла на них за свою uŋčí и за всех тех людей, у кого wašíču со своей Библией, чётками да картинами с Иисусом украли душу.
Дедушка говорит, мы должны просто принять этот
