class="p1">Это был взрыв всех чувств. Виктор Алексеевич записал в дневнике, что испытал в тот памятный день, 12 июля:
«Это было чистое, высокое чувство, и оно передалось ей. Такого я никогда не знал. Чем-то, не рассудком, постиг я, что она мне дарована. Может быть, и до „взрыва“ уже постиг, получив справку адвоката? Не знаю. „Взрыв“ раскрыл это чувство до полноты».
Забыв все, упал он к ее ногам. Тут постучали: «Депеша!» Виктор Алексеевич прочел вслух: «Сдано пассажирским Мценск Циммерман».
– Браво, Юлий Генрих Циммерман!.. – расхохотался он.
– Кто это – Циммерман? – спросила недоуменно Даринька.
Он просил сделать для него – потерпеть. Вернутся в Уютово – узнает маленькую радость.
Было около двух, в «Эрмитаже» оставлен за ними столик, надо не поздней половины третьего: съезд из Петербурга, – ожидали проездом из Крыма Государя, – все переполнено. Просил приодеться ради такого дня, не в дорожном же сереньком. Но в чем же?.. Все предусмотрено, и, кажется, недурно вышло. Зашел купить зонтик, кстати и шляпку к зонтику, и удачно попалось на глаза, – показал он на длинную картонку, – «Мерку твою я помнил, не понравится – обмени».
– Хочешь закружить, как тогда?.. – сказала она, убегая с коробкой в будуарчик.
– О-очень хочу!.. – крикнул он и услыхал восторженное: «Ах, безумец!»
Выбрано было – нельзя лучше: сливочное, легкое как воздух, и без этого надоедного хвоста! В чуть блеклых, травянистых буфах – «живые сливки… сливочное-фисташковое». Такая же и шляпка, с выгнутыми полями, особенной соломки… «Ну, что он только… совсем безумец!..» – слушал он восхищенное «про себя». – «И митенки, и зонтик… ах, безумец!..»
Он остолбенел, когда она выпорхнула из будуарчика с радостным восклицанием: «Легкое до чего!..»
– Ты совершенно ослепительна… – говорил он, сходя за нею по бархатному ковру лестницы, любуясь легкой ее походкой, напевая: «Но царевна всех милее, всех…»
Катили к «Эрмитажу». День был нестерпимо жаркий, удушливый; дворники поливали мостовую, парило от булыжника, томяще пахло спелой малиной от ягодных палаток.
– Сейчас холодненьким освежимся, – не умолкал чем-то возбужденный Виктор Алексеевич.
– Странный ты какой-то сегодня… – сказала Даринька, – совсем другой. И вином пахнет от тебя…
– Шампанским, милая! Хватили с адвокатом. Нельзя, сегодня день исто-ри-ческий!.. Почему? Узнаешь.
– Опять сюрприз?
– Всё сюрприз!.. – крикнул он так, что степенный кучер пошевелил затылком.
XXX. В опьянении
Жара-духота, томящий дух малины… – кружило голову. У «Эрмитажа» был сбор всех частей: подкатывали ландо, коляски, парили лошади, блистали каски, квартальные трясли перчаткой; червонили дворцовые ливреи, пестрели треуголки, веяли страусовые перья. Мальчишки совали листки, орали: «Гурко разбил турку!» Расклеивали по улицам депешу штаба: «Генерал Гурко разбил под Ени-Загру дивизию Реуфа-паши, взято 12 пушек».
Неторопливо всходя по мягкой широкой лестнице, Даринька видела в зеркалах простенков «кремовое-фисташковое». Входили в белый колонный зал, в теплом воздухе пряностей, вина, соусов, духов, легкой и тонкой сытости. Пахло дыней, сигарами, шампанским. Обед был в разгаре, дымилось кофе, играли масленые глаза, провожая «воздушное созданье», – уловил Виктор Алексеевич хрипучий басок нафабренного генерала в пышных сверх меры эполетах. Зал был набито-полон, – где тут найти местечко. Но местечко было заказано, «придворное», у самого балкона, на площадь, на бульвары, – столик: устроил знакомый метрдотель, за самые пустяки, полсотни, – «день исторический». Шампанское было заморожено, в хрустальной вазе желтели толстые гнутые струки, добившиеся Москвы бананы. Струнный оркестр на хорах ласково кружил томным вальсом «Дунайские волны».
Заказанное место было завидное: в огромное окно веяло с балкона холодочком, – там, в серебрёных ведрах, морозились шампанское и рейнвейн, темнели лавры, пестрели цветы с балясин. Служили обедом тонким: бульоном, лососькой, спаржей, «скобелевскими» отбивными, персиками в мадере, пломбиром, ташкентской дыней. Метрдотель в министерских баках разливал вино. Кружило блеском эполет, аксельбантов, мундиров, звоном шпорок и ложечек, игрой бокалов. Шампанское, в иголках, освежало.
– Милочка, до дна, день исторический!
– Я плакать буду с шампанского… ты уже опьянел, глаза какие…
– От тебя, царевна, ото всего! Ска-зочная ты…
– У меня кружится.
– Закружись, будет еще чудесней!.. Крещение принимаю нынче… от тебя, через тебя…
– Ви-ктор!.. – вырвалось у ней в страхе. – Мне страшно… странно как улыбаешься… Уйдем, прошу тебя… у меня голова кружится…
– У меня с утра кружится, царевна!.. – И он протянул к ней бокал.
– Что ты со мной, безумец, де… аешь!..
– Чудесно грассируешь… «де-аешь»!.. Впервые слышу твой забытый голос!..
– Про-шу… у меня кружится!..
– Ну, последний… за новый путь наш! Хотел бы повидать твою… А-ги-ду…
– А… ги-ду?.. Я не понимаю… ты пьяный!!!
– Ту, матушку… дала цветочки…
– Ах, матушка Аглаида!.. – сказала она, светясь, и подняла бокальчик. – Ну, чок!.. – сказала она бойко и осияла взглядом. – За нее… за новый путь наш!..
Это был новый «взрыв», вершина проявленья земного в ней.
Виктор Алексеевич был слегка весел, Даринька сияла бледностью. Когда шли залой – не кружились ни лица, ни колонны. Шампанское было бессильно перед чем-то, что ждало в ней: «Вот, сейчас». Она отметила в «записке»: «Было чувство, что сейчас случится что-то… радость?..»
Она сбежала по тонкой лестнице, спешила навстречу радости. У подъезда стояла монашка с книжкой. Место здесь было бойкое, выдалось монашке счастье: не гнали от подъезда, квартальные закусывали в официантской. Сборщица причитала: «Обители Покрова…» Сумочка осталась дома, Даринька сказала: «Дай ей рублик, сколько ты выбросил…» Ее поразило – «обители Покрова…» – ее отныне церкви! Он дал что под руку попало, много. Монашка поклонилась им до земли. Эта встреча напомнила Дариньке купить гостинцев и послать матушке Аглаиде, она хотела сейчас же на Тверскую к Андрееву, но Виктор Алексеевич сказал: «Отложи до завтра, а сейчас…»
XXXI. У колыбели
– К Красным воротам! – велел он кучеру. – Зачем?.. А вот узнаешь.
– Опять сюрприз?..
– Ты сюрприз… бесценный!.. И всё – сюрприз!!.
Москва кружила. Вызванное встречей у «Эрмитажа», Дариньке вспомнилось Уютово, покой и тишина.
– Завтра все закупим, и скорей, с вечерним! – сказала она твердо, – мне дышать здесь нечем, пойми же!..
– Да, сегодня очень душно… – рассеянно сказал Виктор Алексеевич. – С вечерним?.. Сейчас самое важное…
Она взглянула на него с тревогой. У Красных ворот он велел кучеру остановиться.
– Пройдемся… – сказал он Дариньке.
– Торопиться надо, а ты… куда мы пойдем, что с тобой?..
– Мы пойдем… домой.
– Ви-ктор!.. – воскликнула она, но он молчал.
Новая Басманная в тот час была пуста. Особняки с садами, с цветниками. На каменных воротах лежали львы. Виктор Алексеевич напевал: «Балконы, львы на воротах…» Они остановились перед сквозной решеткой, чугунной, из винограда, груш и яблок…
– Литое чудо! В морозы все это побелеет, в инее… станет совсем живое. Помню, в Замоскворечье, дом графа Сологуба… Перейдем, оттуда лучше.
Они перешли на
