— Друг мой, удачи тебе. Береги свою шкуру и не веди себя чересчур легкомысленно. Это опасные люди…
— И я могу стать таким при случае.
Себастьяно уже оттолкнул барку от мола, два брата прощаются с нами, их руки воздеты к небесам.
Новость пришла на рассвете. Францисканец ничего не нашел в «Карателло»; венецианская инквизиция планирует арестовать Беатрис. Сегодня они возбуждают расследование по ряду доносов, обвиняющих ее как скрытую иудейку, принявшую христианство лишь из лицемерия.
Угроза: слабая попытка оказать давление на неудобную для всех семью, возможно, даже шантажировать ее, чтобы отсрочить выплату долгов. Патриции Светлейшей попросту потерпели фиаско. Кто не брал взаймы у Мендесов, когда их звали сюда? Кто разевает пасть на неимоверное богатство их семьи?
Жуан немедленно готовит каракку — нельзя терять времени.
Так мы и уезжаем, не имея даже времени, чтобы подумать.
Феррара. Отсюда Тициан отправится в путешествие. На этот раз в длительное путешествие, используя города династии дЭсте как надежные убежища, куда я буду возвращаться, чтобы узнавать новости из Венеции. Я хочу пойти на юг, к Болонье, пересечь Апеннины, добраться до Флоренции. Когда я прощался с Перной, он заявил мне, что я не могу умереть, не увидев Флоренции. Бедный коротышка Перна отправится на хорватское побережье. У меня нет сомнений, что и там его ждет потрясающий успех: книготорговец Перна может плакать и впадать в отчаяние, но в конце концов его громадная лысая голова снова и снова поднимается, готовая нести бесконечный вздор.
Итак, вот мы и добрались сюда. На последней ступени, на последнем участке нашего пути и перед новой авантюрой. Я сумасшедший, старая птица, присевшая на своем насесте со своей старой бородой и со своими старческими болезнями, не оставляющими меня в покое. Я сумасшедший, и мне попрежнему хочется смеяться. Я все еще не могу поверить, что вновь отправлюсь в путь, чтобы вернуться и вызвать бурю. Ловлю себя на мысли, что вспоминаю, с чего это все началось. Ловлю себя на мысли, что вся жизнь была растрачена на войны, на бегство, на искры, которые поджигали равнины, и волны, которые затапливали их. Я должен был оставить свои больные старые кости в какой-нибудь дыре и безмятежно скользить по течению, иногда нежно и не слишком болезненно баюкая в памяти лица женщин и друзей. А вместо этого я здесь, чтобы заставить собак преследовать меня и рассчитаться за всех них. Навязчивая идея старого еретика, который до сих пор не может успокоиться.
Последний вызов, последняя битва. Я мог бы умереть во Франкенхаузене, на площадях Мюнхена, в Голландии, в Антверпене, в тюрьме инквизиции. Но я здесь. И я намерен закончить игру, разгадать тайну — это последнее, что мне осталось сделать.
Венеция, 16 ноября 1548 года
Посещение «Карателло». Людвига Шалидекера, или «дона Лудовико», владельца, там нет. Он ушел неизвестно куда. Я прекратил задавать повсюду случайные и бесполезные вопросы — не хочу возбуждать излишних подозрений.
Более четкие воспоминания: Элоизиус де Шалидекер, Виттенберг, более двадцати лет назад, человек, пришедший, чтобы бросить вызов Лютеру и Меланхтону. Он тогда заставил весь университет говорить о себе из-за своих абсурдных представлений о грехе и об избранности.
Возможно, он прибыл из Нижних Земель или из Фландрии, больше я ничего не помню.
Собрать как можно больше информации. Написать инквизиции Амстердама и Антверпена. Здесь пригодятся рекомендательные письма Караффы. А это означает — придется сообщить ему о своих подозрениях.
На все это могут уйти месяцы.
Продолжать расследование здесь, в Венеции. Не спускать глаз с «Карателло» в ожидании того, что владелец вернется.
Написать инквизиторам Милана, Феррары и Болоньи, чтобы получить новую информацию о Тициане-анабаптисте.
*** Письмо, отправленное в Рим из Венеции, адресованное Джампьетро Караффе, датированное 17 ноября 1548 года.
Мой господин.
Только сегодня я получил Ваше срочнейшее сообщение. Это мое послание будет доставлено Вам самое большее за два дня до моего приезда в Рим. Постараюсь как можно скорее прибыть в Ваше распоряжение, чтобы выполнить любую миссию, которую Ваша Милость изволит поручить мне.
Моей обязанностью, как и моим желанием, является сообщить Вам, что резкое ухудшение здоровья Папы Фарнезе — не могу с огромным неудовольствием не признать этого — увело меня с многообещающего следа, который я взял, охотясь на распространителей «Благодеяния Христа». Имею смелость предполагать, что в планах Вашей Милости касательно устранения Реджинальда Пола именно этому трактату отведено довольно важное место. Таким образом, надеюсь, осадок от последних событий не затронет результаты расследования, которое я веду уже много месяцев, но пока далекого от завершения, поэтому рассказ о нем еще не будет представлять никакого интереса.
Доверяя себя резвости итальянских рысаков, чтобы как можно быстрее прибыть в Ваше распоряжение, целую руки Вашей Милости.
Q. Из Венеции, 17 ноября 1548 года.
Финале-Эмилия, на границе между герцогствами Модена и Феррара, 2 апреля 1549 года
Станция смены лошадей — одинокий крестьянский дом посреди плоской равнины. Несколько кустиков нарушают монотонную линию горизонта. Лошадь устала, как и моя спина и ноги.
Внутренний двор — место, где свободно разгуливают куры и воробьи, дерущиеся из-за невидимых крошек в соломе. Старый пес лает на меня без особого усердия, возможно, из чувства долга, под бременем лет, которые он провел, охраняя это место.
— Послушай, конюх, у тебя есть место для этой старой клячи?
Выходит крепкий мужик, усы у него свисают до подбородка. Он показывает мне на низкую дверь: верхняя панель закрыта.
Я с трудом спешиваюсь и делаю несколько шагов на полусогнутых ногах, еще сохраняющих форму седла.
Он берет у меня уздечку:
— Неудачный день для путешествия.
— Почему?
Неопределенный жест в западном направлении.
— Будет гроза. Дорога превратится в настоящую реку грязи.
Я пожимаю плечами:
— Ты хочешь сказать, что лучше мне переждать здесь.
Он качает головой:
— Комнат нет. Все занято.
Оглядываюсь по сторонам в поисках очевидных признаков перенаселения, но двор пуст, из дома тоже не доносится ни звука.
Конюх щелкает языком, и кончики его усов горделиво вздымаются.
— Мы ждем епископа.
— Ты можешь поселить меня и на сеновале.
В очередной раз пожимая плечами, он исчезает в конюшне с моей лошадью.
Пес уже вернулся на свое место, чтобы развалиться на солнце: торчащие пучки седой шерсти вокруг морды делают его почти точной копией конюха. Видя, как тот возвращается из конюшни, я улыбаюсь, думая об этом сходстве.
— Сколько ему лет?
— Псу? Ну, восемь-девять, где-то около того. Он стар, уже начал терять зубы. Давно стоило пристрелить его.
Глаза сужаются в щелки, лапы вытягиваются, всего одно едва заметное движение хвостом и поднятая бровь. Даже написанное на морде выражение напоминает лицо хозяина. Я потягиваюсь, и мои кости хрустят во всеуслышание.
— В доме есть горячий суп, если хотите. Спросите у жены.
— Отлично. Но разве вы не хотите оставить его для епископа?
Он в недоумении останавливается, почесывая сзади вспотевшую шею:
— Ну, мы в здешних краях не привыкли принимать знатных господ. К нам сюда еще никогда не приезжали епископы.
Я сажусь на корточки, чтобы удостовериться, что колени еще сгибаются, верчу головой, и вот я уже просто как новенький. Он размышляет о предстоящем событии:
— В действительности все это — настоящая катастрофа. Весь этот кортеж, лакеи…
— Секретари, слуги, личная охрана…
Он озадаченно вздыхает и пожимает плечами:
— Пусть удовольствуются тем, что тут есть.
Он поднимается по лестнице, собираясь вернуться в дом.
— Для лакеев сойдет и суп. Но епископу может захотеться дичи… Кстати, а кто он?
Он оборачивается в дверях:
— Епископ, кардинал, его преосвященство Джованни Мария дель Монте Чокки. Он едет из Мантуи, направляясь в Рим.
— Ах да. Значит, на конклав…[90] Говорят, что Папа совсем плох, но мы-то знаем, Папы умирают долго…
Он озадаченно изучает мыски собственных ботинок, не решив, сразу ли послать меня к черту или еще помучить.
— Я в этом совершенно не разбираюсь. Я должен только встретить епископа и дать ему возможность переночевать здесь.
— Да, да. Но у вас нет дичи, которую положено подавать к ужину.
Он багровеет, и, если бы не разделяющая нас лестница, непосредственная опасность угрожала бы моей шее.
