— Ты вечно поддаешься панике, Эрих. Постыдись! Я вот тоже немного обеспокоена, однако слона из мухи не делаю: уверена, опасения преувеличены и все должно уладиться. Так ты только об этом хотел поговорить?
Эрих переминался с ноги на ногу.
— Что молчишь? Не стой как истукан!
— Можно спросить, дорогая тетушка, — а как же вы узнали, что Звонцов сам приедет в Веймар? Не перестаю удивляться вашей прозорливости…
— Ох, Эрих! Пора бы научится соображать своей головой, впрочем, в твоем возрасте, наверное, уже поздно учиться… Я ведь тебе давно говорила, что никуда он от нас не денется. Все просчитано, и будет так, как мы задумали. Ну-ка. успокойся — ты же мужчина!
— Это правда, я мужчина! — Эрих тут же встрепенулся с важностью индюка или петуха на насесте. — Позволю заметить — я даже муж! А поэтому у меня давно созрел к вам серьезный разговор.
— Что же у тебя там за мировая проблема? Только коротко и ясно. Опять с Мартой нелады?
— Вы всегда смеетесь надо мной, это жестоко, liebe Tante: оставьте мою личную жизнь! Я лишь хотел по просить: может быть, после того, как все свершится, вы не станете объявлять о самоубийстве «КД»?
— Это еще почему? С какой стати, не понимаю… Что ты там замыслил, племянничек, а?
— Ничего особенного. Я просто подумал, почему бы, собственно, не выдать меня за «КД»? И больше ничего…
У Флейшхауэр от неожиданности округлились глаза:
— Да ты в своем уме? Ты не бредишь случайно, племянничек? Опомнись — об этом не может быть и речи!
— Вот так всегда, тетушка, стоит вас о чем-нибудь попросить. Ну хоть что-нибудь вы можете сделать для своего единственного племянника? Я давно замечаю — вам безразлично мое счастье! Мне хочется, хочется стать «КД»!!!
Эрих замахал кулаками над головой, затопал ногами (у лежащего на полу Звонцова даже в голове зазвенело).
— Сейчас же прекрати истерику и не распускай сопли! Твоя просьба невыполнима, Эрих, и я ничего сейчас не слышала, понятно? У нас есть твердые намерения, и менять мы их не будем. Уже сделаны последние приготовления, планам Бэра больше ничего не сможет помешать. Ну что, тебе мало богатства, разве я стесняю тебя в средствах? В чем вы с Мартой нуждаетесь? Я понимаю, теперь тебе захотелось славы — это блажь, Эрих!
— Вам, конечно, легко говорить — о вас газеты пишут в Европе и за океаном, а я не известен никому! Я — жертва несправедливости… — племянник разрыдался, теряя самообладание. — Вот возьму и наложу на себя руки: вы знаете, тетушка, про мое психическое расстройство! Думаете, у меня воли не хватит расстаться с жизнью? Я еще всем докажу…
— Ты что же. решил меня шантажировать?! Не играй с огнем, племянничек!
Слова тетушки несколько охладили Эриха. Он понизил тон:
— Liebe Tante, вы меня неправильно поняли: ведь если я стану «КД». ничьим планам мы не помешаем, и я полагаю, что хозяин не будет против.
— А как же тогда договоренность с партнерами? Ты только подумай — после гибели «КД» цена на картины подскочит в десятки раз! Представляешь, какие это деньги?
— Да что вы заладили — деньги, партнеры! — Эрих снова вскипел. — Тоже мне повод для отказа! Признайтесь, наконец, meine Tante — ни меня, ни вас давно уже не интересует богатство. Лично мне, по крайней мере, нужна СЛАВА «КД», я во сне вижу себя на его месте!
— По-моему, ты даже не понимаешь, чего хочешь, — Флейшхауэр измерила сутулую и расплывшуюся фигуру племянника скептическим взглядом. — Ты даже не знаешь, как кисть в руках держать, ты вообще бесталанный лентяй — сам виноват, ничему не научился в жизни. Только и умеешь, что пьянствовать да путаться с девками на глазах у жены! Живешь в свое удовольствие, к тому же еще за мой счет… Нужно ведь хотя бы соответствовать уровню, на который замахиваешься. Ну как ты себе это представляешь — стать «КД»?
— А вы только выслушайте внимательно, liebe Tante, что я придумал, и тогда поймете. Закажите Звонцову мой портрет, а потом можно будет спокойно представить его. как портрет «КД», а меня, естественно, как самого автора. Объявим в прессе, что пришло наконец время раскрыть тайну псевдонима, которая не давала покоя художественным кругам и ценителям искусства с тех пор, как только первые картины «КД» появились на аукционах. И заметьте — стоить портрет будет не меньше, чем любой из этих пейзажей! Заодно сравните технику исполнения и проверите: случайно светятся его работы или он действительно знает секрет. Не правда ли, это был бы достойный финал для такой большой игры? Так сказать, последний аккорд. Оставшиеся холсты я смогу выставлять на аукцион еще не один год как свои новые работы и тем самым упрочу славу «КД», то есть свою славу, а заодно свое финансовое положение. Вы не представляете, как я буду существовать без вашего содержания — безбедно, meine liebe Tante!
Фрау слушала, не перебивая, внимательно и хотя, похоже, не совсем еще поняла, что хочет от нее племянник, но по виду ее было заметно: в его словах она нашла рациональное зерно. Немного поразмыслив, Флейшхауэр заметила:
— Оказывается, у тебя не все так плохо с мозгами, liebe Erich! Допустим, я с тобой соглашусь, но Звонцов… Вдруг он не возьмется за портрет, откажется от заказа?
— Ну уж нет, тетушка, не думаю! Он алчный — вы же знаете. Стоит ему предложить хороший гонорар, и он не устоит. Я почти уверен, тетушка!
— Да-a, заманчиво… Окончательно убедиться не помешает… — протянула фрау. — Ну что ж, нужно еще все хорошенько обдумать, взвесить, и, возможно, я исполню твою просьбу, но пока ничего не обещаю.
В этот радостный для Эриха момент русский свидетель, изнывавший в своем укрытии межу окном и кафедрой, еле сдержался, чтобы не чихнуть. «Угораздило же меня связаться с этими пройдохами! Да тут целая шайка воров-виртуозов и еще какой-то Бэр, черт бы его побрал! Очень вероятно, что они действительно умыкнули картины у князя-купца, и он не врал, когда в бане рассказал мне об этой краже. — Он не только терялся в догадках, но вдобавок еще и страх усилился. — Готов поверить, что Эрих сбесился с жиру и ему действительно захотелось славы, но что же теперь нужно Флейшхауэр? Если не деньги, то что? У нее ведь тоже на меня определенные виды, но какие?! Сам черт не разберет!»
Он даже почувствовал совершенно безрассудное желание встать и задать этот вопрос меценатке в лоб, но инстинкт самосохранения удержал скульптора от убийственного шага. А разные догадки тем временем обретали в его сознании логическую связь: «Нет, Смолокуров тут ни при чем. и думать нечего, — иначе не стал бы мне расписывать в деталях аукционные аферы. Замышляй он против меня что-нибудь серьезное, с какой стати тогда такие криминальные откровения? Обычная история: влюбился толстосум в балерину-недотрогу, вознамерился во что бы то ни стало добиться ее, вот и выдал себя за мастера-живописца, за «КД». Только вышло все хуже некуда: теперь из-за Сенькиных работ уберут первой эту «Терпсихору», потом ее обожателя, а там уж и моя очередь (один Сенька об этом, пожалуй, так никогда и не узнает!) Я здесь у них как в ловушке — и гость, и пленник. Только лишний свидетель им ни к чему. Тем более самый главный — художник, а художник-то, выходит, я! Говорил же Эрих про «финал большой игры», вот и выкинут Звонцова как отыгранную карту. Ни один ценитель «КД» меня и в глаза никогда не видел, так что прикончат. не задумываясь, церемониться не станут… Получается — все кончено?! Finita получается, Вячеслав, вот что».
Вячеслав Меркурьевич не хотел смерти балерины, но и самому еще тоже пока не надоело жить, хотя подлунный мир все более представлялся ему выгребной ямой: «Неудивительно… Ну уж нет: не успеете, господа! Заберу скульптуру, а там поищите от Лодзи до Петропавловска — сами заблудитесь».
В этот момент раздался дробный стук в дверь, напомнивший Звонцову азбуку Морзе.
— Войдите! — спокойно произнесла Флейшхауэр, а Эрих вздрогнул. — Что это ты? Слуги пришли! Я же просила прислать. И все-таки у тебя заячье сердце, племянник.
В аудиторию действительно вошли какие-то безликие типы, спустились на кафедру, упаковали картины. Хозяйка дала понять, что теперь можно всем уходить, сама вышла первой, за ней гуськом потянулись остальные. Через минуту Звонцов поднялся, расправил затекшие члены: «Наконец-то убрались! Теперь еще придется ждать, когда они придут домой и угомонятся». Он сел в первый ряд, напротив скульптуры, подперев рукой подбородок, долго разглядывал ее причудливый силуэт и все думал о том, что пришлось услышать за эти ночные часы. Выждав нужное количество времени перед тем, как открыть окно (он предпочел не рисковать и уйти из библиотеки тем же путем, каким туда пробрался), ваятель подошел к «амазонке» и, дотронувшись до нее, сказал вслух:
— Ну, теперь жди — недолго тебе осталось здесь стоять! — Звонцов тенью промелькнул по ночному особняку: он удачно рассчитал время, которого вполне хватило на то, чтобы все домочадцы угомонились после возвращения хозяйки. Внутренне его опять сковывал леденящий страх расправы, что заставило вести себя даже осторожнее, чем того требовала ситуация. В общем, никто не должен был заметить его ночного отсутствия. В спальне Вячеславу Меркурьевичу показалось прохладнее, чем обычно. Раздевшись, он покрылся гусиной кожей, поспешил нырнуть под перину, но и в постели было зябко — даже зуб на зуб не попадал. Конечно, холод шел изнутри самого незадачливого ваятеля. «Зачем нужно было выдумывать для Сени этих кошмарных масонов? Получилось, как в воду глядел».
