Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Мириам объяснила детям, что если вырыть в нашем саду достаточно глубокую яму, попадешь через нее в Китай. Карьер был самой глубокой ямой, какую доводилось видеть Генри, и он не раз доказывал мне, что через него можно донырнуть до Шанхая. Когда я нырял в озере, он следил за мной так, словно я вот-вот мог уплыть в мир своего детства.

– Папа, ты поплывешь в Китай?

– Нет, это слишком далеко, до чая не успеть. Сходим лучше в Волшебный мир.

Я дождался, пока Полли вновь соберет детей вокруг себя, и повел их к стене хвойного леса. Среди сосновых шишек валялись матрацы и ржавые велосипеды. Тенистая тропинка вывела нас на прогалину позади киностудии. Солнце играло на выросшей по колено траве, и дети кинулись вперед, мотая головками как фонариками.

В траве стояли отслужившие декорации к рекламным роликам. На солнце лежала конфета величиной с автомобиль, картонажная обертка отслоилась от деревянного каркаса. Рядом стояла пачка стирального порошка с меня ростом, ее фанерные стенки погнулись от сырости. Бутылка кетчупа из оргстекла была выкрашена красной эмалью. От пакетиков шампуня и тюбиков зубной пасты отставала обивка, но Элис с Генри это не смущало. Они с визгом носились по траве, зачарованные исполинскими предметами знакомой домашней обстановки.

Высшую ступень на пьедестале их любви занимал десятифутовый рулон розовой туалетной бумаги. В прошлый раз Генри оторвал полоску подгнившего холста, и дети через открывшуюся дверцу пробрались внутрь. Я слышал, как они взвизгивают от восторга при виде туалетного ролика, в котором поместилась вся компания. Дети махали руками, звали Полли, который отчаянно вынюхивал вход в темное нутро рулона.

– Устроим праздник! – выкрикнул кто-то.

– Бал, бал!.. – Элис заскакала внутри, не сводя глаз со своих блестящих туфелек – как бы не исчезли с ног.

Я лежал в траве и с удовольствием думал, что скоро на этой зачарованной поляне появится еще один малыш. Хорошо, что наш третий ребенок родится здесь – не только из лона Мириам, но возле ручья, заливных лугов. Первые роды проходили в соседней больнице и закончились раньше, чем я вернулся домой ожидать звонка на следующий день. Наш великан-сын, серьезный как олдермен, когда я добрался до палаты, уже спал на руках у Мириам. Но детей там надолго разлучали с матерями, и младенцы хором вопили в кроватках за тяжелой дверью, поэтому Мириам поклялась, что следующего ребенка родит дома, в собственной постели.

На том мы и порешили, и спали вместе с подрастающей Элис, и занимались любовью за час до первой схватки. Мириам лежала на своей подушке, вцепившись в изголовье с вечно перегорающей лампочкой для чтения, в окружении шкафов с привычной одеждой, под фотографией матери, среди подаренных друзьями цветов и поздравительных открыток. В этом теплом и абсолютно негигиеничном логове она быстренько родила Элис – я даже не успел поплакать за надежным плечом повитухи Белл. В ту ночь мы спали вместе, Элис лежала в колыбельке рядом. А ретривер Полли обнюхивал мусорный бачок, куда выбросили завернутую в газету плаценту. На следующий день Мириам уже принимала друзей и провожала меня на работу.

Я не просто радовался, что ребенок родится в Шеппертоне – я готов был поверить, что и сам здесь родился. Прошлое уплывало, унося с собой воспоминания о Кембридже и Канаде, об анатомическом театре и снежных пустынях Саскачевана, даже о Шанхае. Теплый свет над Шеппертоном напоминал мне сияние над пустыми рисовыми полями у железнодорожной ветки, но свет, заливавший луга, шел от более доброго и нежного солнца. Дети Мириам и другие, игравшие у ручья, занимали внутри меня место мертвых китайцев, лежавших в кюветах и каналах Лунхуа.

Я впервые жил в бесконечном настоящем, которое ничем не было обязано прошлому. Самолеты, оставлявшие белые следы в небе над Шеппертоном, несли туристов на пляжи Корфу и Коста-Браво. Скоро вся планета уйдет в отпуск. На мысе Канаверал американцы готовили космические полеты. Ричард Сазерленд выступал по телевизору из космического центра. Флоридское солнце блестело на его выгоревших волосах. Он теперь вел научно-популярную программу – представитель нового племени ученых, которые по-свойски обращались к миру с телеэкранов. Его оптимистичные комментарии как рука к перчатке подходили к рекламе конфет и кондиционеров. Настоящее – однозначное и бодрое, как детская раскраска, – аннексировало и прошлое, и будущее.

Я проснулся в нагретой солнцем траве. Разбудил меня шум ссоры из туалетного рулона. Над лужайкой проплывал легкий самолет, его пропеллер блестел на солнце. Одномоторный «Пайпер» летел с запада, с аэродрома «Фэйр-Оук» за Чертси. Он, снизившись, заложил широкий круг над студией, словно пилот высматривал нашу заветную поляну.

Дети забыли о ссоре. Элис подбежала и спряталась за моим плечом – я успел подняться на колени.

– Это плохой самолет, папа?

Я не в первый раз удивился ее проницательности. Дочка заметила, как я хмурюсь на самолет с блестящей за пассажирской дверью камерой.

– Нет, самолет хороший. Может быть, он привезет тебе подарок.

Генри уселся ко мне на колено, оттолкнул руку Элис.

– Папа, а бомба на нем есть?

– Бомба? Кому понадобится бомбить Шеппертон?

– Дяде Дэвиду. У него есть бомба, пап. Он мне рассказывал.

– Уже нет. К тому же он слишком любит вас и маму. Пойдем-ка мы домой…

* * *

Дэвид Хантер навестил нас в тот же день. Он ушел из военной авиации, когда закончился краткосрочный контракт – после боевых действий против террористов в Кении и последнего ознакомительного полета на атомном бомбардировщике «Вулкан».

– Подумай, Мириам, – с удовольствием напоминал он. – Если бы тот турок не перебежал к русским, мы с твоим мужем могли бы бросить первую водородную бомбу на Москву. Как бы тебе понравилось быть замужем за человеком, начавшим Третью мировую войну?

Дэвида все еще прикрывало нервное обаяние, но держался он неспокойно, словно все время ждал, что прошлое вынырнет из-за спины с каким-нибудь нелепым, но неотступным вопросом. Несколько месяцев он обихаживал частную авиацию, а потом купил маленькую компанию, занимавшуюся аэросъемками. Он пропадал месяцами: фотографировал промышленные комплексы Бразилии или гостиничные районы на Сейшелах, а в последние недели обосновался в Фэйр-Оук – снимал фильм о трассе довоенных Бруклендских мотогонок.

Дэвид так и не пустил корни и не уставал поражаться моей тихой домашней жизни – подозревал, что мне приходится подавлять бо́льшую часть своей истинной природы. Мириам не любила разговоров о Шанхае, поэтому он редко касался в разговоре военных лет.

Пришел он с подарками для детей, бутылкой виски для меня – которую тут же открыл и отпил оттуда, – а также с цветами и набором первоклассных комплиментов для Мириам.

– Почему беременные женщины так сексапильны? Объясни,