Сказав это, Жанетта дала понять, почему она не послала за помощью, а пришла сама. Девушка догадалась, что за лучник заявился в маленькую церковь.
— По крайней мере, тебе не пришлось идти далеко, — заметил Томас, жестом указав на боковую дверь, которая вела во двор дома Жанетты. Он сделал вид, будто не знает о том, что она лишилась родного дома.
Ее голова дернулась назад.
— Я там сейчас не живу, — коротко бросила Жанетта.
Дюжина женщин, с любопытством прислушивавшихся к разговору, расступились, когда Томас двинулся в их сторону.
— Тогда, — молвил он, — может быть, мадам позволит мне проводить ее до дому?
Жанетта резко кивнула. Глаза ее в свете свечей казались яркими и очень большими, а лицо похудевшим. Впрочем, подумал Томас, возможно, все дело в церковном сумраке, отбрасывающем тени на ее щеки. Графиня была в капоре, подвязанном под подбородком, и в широком черном плаще, который мел каменные плиты, когда они двинулись к западной двери.
— Ты помнишь Бела? — спросила она.
— Имя вроде бы знакомое, — отозвался Томас. — Законник, что ли?
— Да, стряпчий, — буркнула Жанетта. — А точнее, так сутяжник, сквалыга, мошенник, прохиндей. Помнишь английское выражение, которому ты меня учил, — «оторви да брось»? Это как раз про него. Когда я вернулась домой, оказалось, что Бела купил этот дом, проданный будто бы в уплату моих долгов. Только представь, он сам скупил все долговые обязательства. Этот плут обещал позаботиться о моих делах. Он дождался, пока я уехала, и прибрал дом к рукам. Когда я вернулась, мне не дали возможности заплатить долги, так как они уже были погашены, а дом получил нового хозяина. Я хотела выкупить у Бела дом, предлагала хорошие деньги, но он только смеется.
Томас придержал для Жанетты дверь. На улице шел дождь.
— Тебе не нужен этот дом, — сказал он ей. — Стоит ли сожалеть о доме, если сюда вот-вот вернется Карл Блуа. К тому времени тебе необходимо уехать.
— Ты по-прежнему указываешь, что мне делать, Томас? — спросила графиня, но тут же, словно для того, чтобы смягчить суровость своих слов, взяла его за руку. А может быть, это он взял ее под локоть, потому что улица была крутой и скользкой. — Я собираюсь остаться здесь.
— Не убеги ты от него тогда, Карл выдал бы тебя замуж за одного из своих ратников. И если он найдет тебя здесь, то так и сделает. А то и сотворит что-нибудь похуже.
— Этот человек уже забрал моего ребенка. Он уже изнасиловал меня. Что еще может он сделать? Нет, — она с силой вцепилась в руку Томаса, — я останусь в своем маленьком домике у южных ворот, и когда Блуа въедет в город, всажу стрелу из арбалета ему в брюхо.
— Я удивляюсь, как ты еще не всадила стрелу в живот Бела.
— Ты думаешь, я хочу быть повешенной за убийство какого-то крючкотвора? — Жанетта издала короткий желчный смешок. — Ну уж нет, я согласна отдать свою жизнь только в обмен на жизнь Карла Блуа. Пусть и Бретань, и вся Франция узнают, что он был убит женщиной!
— Ты собираешься убить его, если он не вернет тебе ребенка?
— Ребенка он точно не вернет! — заявила графиня со вскипающей яростью. — Этот негодяй не удосужился даже ответить ни на одно письмо!
Томас был уверен, что герцогу по этому поводу писал принц Уэльский. А возможно, и сам король Эдуард, безрезультатно. Чего, впрочем, и следовало ожидать: Карл Блуа был врагом Англии.
— Это все из-за земель, Томас, — устало сказала Жанетта, — из-за земель и из-за денег.
Графиня имела в виду, что ее трехлетний сын, носивший титул графа д'Арморика, являлся законным наследником обширнейших владений в западной Бретани, которые в настоящее время были оккупированы англичанами. Все понимали, что если этот ребенок, став совершеннолетним, принесет ленную присягу герцогу Иоанну, которого хотел посадить на престол Бретани Эдуард Английский, позиции его соперника, Карла Блуа, будут сильно подорваны. Поэтому Блуа забрал ребенка и держал его при себе, надеясь со временем получить с него желанную клятву верности вассала.
— А где сейчас Шарль? — спросил Томас.
По иронии судьбы Жанетта, в попытке снискать благосклонность герцога, назвала сына в честь него[27].
— Он в башне Ронселет, — сказала Жанетта, — это к югу от Рена. Его отдали на воспитание тамошнему сеньору. — Она повернулась к Томасу. — Вот уже почти год, как я не видела своего мальчика.
— Башня Ронселет, — повторил Томас. — Это замок? Крепость?
— Я там не была. Башня и башня. Наверное, замок.
— Ты уверена, что мальчик там?
— Я ни в чем не уверена, — устало сказала Жанетта, — но я получила письмо, в котором говорилось, что Шарль находится там, и у меня нет причины в этом сомневаться.
— А кто написал это письмо?
— Я не знаю. Оно не было подписано.
Несколько шагов графиня прошла молча, тепло ее ладони грело пальцы Томаса.
— Это все Бела, — промолвила Жанетта после затянувшегося молчания. — Конечно, доказательств у меня нет, но это наверняка его происки. Мало ему того, что он завладел моим домом, а Карл Блуа забрал у меня ребенка, так он хочет и вовсе меня извести. Подкинул это письмо, в надежде, что я сунусь в Ронселет и попаду в руки Карлу Блуа. Я уверена, что это дело рук Бела. Он ненавидит меня.
— За что?
— А ты как думаешь? — насмешливо спросила графиня. — У меня есть то, чего он хочет, то, чего хотят все мужчины. Но он этого не получит.
Они продолжили свой путь по темным улочкам. Из некоторых таверен доносилось пение, где-то женщина ругала своего мужа. Залаяла, но тут же умолкла собака. Дождь барабанил по соломенным кровлям, капал с навесов и делал скользкой утоптанную глину улицы. Впереди медленно разрасталось красное свечение, и наконец Томас увидел пламя от двух жаровен, греющее стражей у южных ворот. Ему вспомнилось, как он, Джейк и Сэм открыли эти ворота, чтобы впустить английскую армию.
— Я дал тебе слово, что верну Шарля, — напомнил он своей спутнице.
— Мы с тобой, — ответила Жанетта устало, — дали слишком много обещаний.
Вид у нее был очень утомленный.
— Мне пора начинать выполнять свои, — сказал Томас. — Но чтобы добраться до Ронселета, мне потребуются лошади.
— Я могу дать лошадей, — предложила Жанетта, остановившись у погруженного в темноту входа. — Я живу здесь, — продолжила она, а потом заглянула Томасу в лицо. Он был высоким, но и она была почти такого же роста. — Граф Ронселет — прославленный воин. Ты не должен погибнуть, чтобы только исполнить обещание, которого тебе не следовало давать.
— И все же я его дал, — заметил Томас.
Она кивнула.
— Это правда.
Последовало долгое молчание. Томас слышал, как по стене расхаживает часовой.
— Я... — начал он.
— Нет, — поспешно сказала Жанетта.
— Я не...
— В другой раз. Мне надо привыкнуть к тому, что ты здесь. Я устала от мужчин, Томас. Со времен Пикардии... — Она умолкла, и Томас решил, что слов больше не последует, но тут графиня пожала плечами. — Со времен Пикардии я живу как монахиня.
Он поцеловал ее в лоб.
— Я люблю тебя, — сказал Томас, ничуть не покривив душой, но все равно удивившись тому, что произнес это вслух.
Какое-то время она молчала. Отраженный свет от двух жаровен отсвечивал красным в ее глазах.
— А что случилось с той девушкой? — спросила Жанетта. — С той бедной крошкой, о которой ты так заботился?
— Плохо заботился, — ответил Томас. — Я не сумел защитить ее, и она умерла.
— Все мужчины — ублюдки, — заявила его спутница и потянула за веревку, поднимавшую дверной засов. Она немного помедлила, а потом сказала: — Но я рада, что ты здесь. — И, не оглядываясь, скрылась за дверью. Дверь затворилась, и засов опустился.
* * *
Сэр Джеффри Карр уже решил, что он дал маху, отправившись в Бретань. Шло время, а о Томасе из Хуктона так ничего и не было слышно, а когда лучник наконец объявился, он, казалось, меньше всего собирался искать какое-либо сокровище. Подобное бездействие казалось странным, и сомнения сэра Джеффри все усиливались. Но тут наконец Пугалу удалось выяснить, что за планы вынашивал Томас из Хуктона, и то, что он узнал, привело сэра Джеффри в дом мэтра Бела.
Ла-Рош-Дерьен поливал дождь. Старожилы говорили, что это была одна из самых сырых зим на их памяти. Канава за пределами укрепленной городской стены переполнилась и разлилась так, что напоминала крепостной ров, а многие пойменные луга реки Жанди походили на озера. Улицы города раскисли, сапоги вязли в липкой грязи, и женщины ходили на рынок в неуклюжих башмаках на толстой деревянной подошве, предательски скользивших на неровных улицах. Вдобавок и подолы их платьев были заляпаны грязью. С другой стороны, затянувшиеся дожди защищали от огня и существенно затрудняли какие бы то ни было осадные действия. Осадные машины, будь то катапульты, требюшеты или пушки, нуждались в твердой почве, а не в трясине, да и люди не могли идти в наступление по болоту. По слухам, Ричард Тотсгем без устали молил Бога о продлении и усилении дождей и возносил благодарность за каждое утро, которое выдавалось серым и туманным.
