водой. Потом сильная боль в затылке добавила черного в его картину мира.
Дышать было нечем, грудь сдавило. Чья-то рука схватила за плечо, потом потянула за руку. Звуки затягивались в тошнотворную петлю. Едва почувствовав твердую землю под ногами, он провалился в пустоту.
В тот день сердце у деда забилось так, будто ночной гость спешил с депешей о самом важном. Несмотря на ливень за ночным окном, начал стучать в дверь из последних сил. Такой же стук он слышал однажды в Кейптауне, когда смерть нависла над сыном Женькой. Сейчас самым важным для деда был Мигель. Он точно знал, что в этой земной жизни ничего другого, чем можно было бы дорожить, у него не осталось. Резко открыл глаза – никакого ливня на улице нет и в помине. Теплый ветер, большие звезды над головой. Община спит, лишь кое-где брешут беспокойные собаки. «А Мигель, Мишка-то мой где сейчас?» – подумал дед. Молча подошел к иконе в углу, молча посмотрел в глаза Спаса. Перекрестился и стал ждать. Ему всегда хотелось рассмотреть Христа на этой старой иконе. Каждый раз ловил он себя на мысли, что выражение глаз Его меняется. То Он сурово хмурится, то улыбается, словно говоря деду: «Петр, ну из чего ты проблему-то делаешь? Перестань беспокоиться! Благословляю тебя!» Сейчас у Спаса на лике читалась озабоченность. Может, и он не знал, где Мишку носит? Хотя нет. Как же Он да не знает-то? Все Он знает. И – в этом сомнений у деда не было – хранит Мигеля. Господи, он ведь пацан еще, ну что тебе стоит, пощади его, спаси и сохрани. А чтобы труды Твои зря не пропали, если хочешь, возьми меня. Я уже стар, уставать от жизни начал, если меня захочешь в Царствие Небесное забрать или в ад какой занебесный, забирай, но Мишку моего непутевого оставь. Пусть еще сделает все, что задумал. Дед молился до третьих общинных петухов. Слышал, как самые ранние прокричали, полуночники. Знал, что от этих первых петухов никакого толку нет. Смотрел в глаза образа и тихо шептал молитвы, какие знал.
…В доме суетились люди, тихо переговаривались друг с другом. Мигель заметил, что рядом с ним лежит накрытый с головой Родригес: из-под циновки виднелись его высокие ботинки. Однако рогожа медленно опускалась и поднималась. Значит, дышал. Значит, живой. По крайней мере, пока. Кто-то ткнул в затылок, и он опять погрузился в темноту.
Глава 4
Магаданская область, 1991 год
«Царю небесный, Утешителю, Душе истины…» Нестор подумал, что сегодня слишком сильно болит голова. Зато душа у него была спокойна. Проверяющие уехали, вроде бы на этот раз по-доброму. Теперь даже слова молитвы он повторял с каким-то приподнятым настроением, хотя понимал, что от властей не скроешься даже здесь, в таежном скиту. В личном, его, Несторовом скиту. Хотя как личном? Все от Бога, Нестор понимал это, быть может, лучше других. И когда прошлым летом строил себе избу, обливаясь по́том, и когда дрожал от холода зимой, с тоской слушая волчье подвывание за Бурым логом, и когда второпях рубанул себе по ноге и кровь не мог остановить два часа. Нестор твердо был уверен, что все с ним происходит зачем-то.
Когда егерь в первый раз приехал разбираться с пришельцем, было ему непросто объяснить, что Нестор не браконьер, не пушных дел разбойник. Кто в наше время молиться в такую глушь уйдет? Добровольно! У егеря это в мозгу не укладывалось. Куда? Кто? Зачем? Вот и в этот раз привез с собой какую-то бабу из райцентра. Поговорили, пошумели, покрутили пальцем у виска и уехали. А что с него взять? Избу сложил – так по местным меркам это не изба вовсе, а так, омшанник для пчел. Иконы в углу выставил – так их же здесь никто не видит, общественному спокойствию они вроде не угрожают. Молится шепотом, до ближайшей деревушки верст пятьдесят по дремучему лесу. Да и живут-то там с десяток старух со стариками: вся молодежь давно уехала в город. В общем, ни для простого населения, ни для партии он угрозы не представлял. Покрутились, убедились, уехали.
Нестор давно принял для себе решение уйти. Но держало его многое. Сначала родительские обещания. Обещал ведь отцу, что не оставит его в болезни. Не оставил. Потом стариков в деревне бросать не хотел, ну куда они без него? Да и отец крепко в него это вбил – своих не бросать. Отец только о себе говорил всегда неохотно, но наставления сыну давал вполне убедительно. Покровительствовал во всех делах сына, но и лишнего контроля не позволял. Как будто Писание на нем проверял.
«Господь, знаешь, как учил, Нестор? Всякий волен делать все что угодно. Господь все видит, не скроешься. Твори, что хочешь, вытворяй, что вздумается, однако Ему ни во вред и никакому ближнему!» Нестор так и поступал во всем как отец.
Работать подпаском наладился сразу, как только переехали сюда. Еще в школе учился, а работы никакой не боялся. Бывало, утро раннее, заря еще и не думала заниматься. Сонный выходил в хлев. Зорьку за хвост потянет, хворостиной стегнет, а она – корова-дуреха – куда потянут, туда и идет. А вдоль улицы уже мычание хоровое разносится. У подпаска работа простая: по улице коров собери, сгони в кучу и на дальний луг проводи. Но коровы – существа не слишком умные, кто одну травинку нашел, кто за другую зацепился. Когда он на выпас с дядькой Сидором выходил, все просто было. Тот из голенища кнут достанет, пару раз по коровьим бокам пройдется, вот стадо и сбилось, плотными шеренгами на луг прошествует. Как самые воспитанные школьники парами, за руки держась. А Нестор так не мог. Ну как он корову безмозглую по бокам стегать будет? Ходит между ними, по бокам гладит – вот и все коровье воспитание. У дядьки Сидора они за полчаса до луга неспешно добираются. А у Нестора на это дело несколько часов уходит. Коровы его любили. Одна – Чернушка – все время облизать норовила! Ну вот что с ней сделаешь, в самый неожиданный момент языком – раз! – и лизнет. Нестору все равно приятно, от одной щекотки коровьим шершавым языком умереть можно. Чернушка эта была бабушки Окси, что за рекой жила. Нестора она очень любила, называла «чиганяшка моя», это из-за смуглой кожи. Он смущался, когда она на людях это говорила. Понятно, что стала ему как родная, но зачем так-то? Он уже давно не
